Лора Андронова - Русская фэнтези 2011

— Деда, пусти!

— Как же. А то еще побежишь меня снова выкапывать.

Загремели ключи, и Пит остался наедине с похрапывавшим псом.

Выбраться из квартиры пареньку удалось только под утро. Защелкнув на шее баргеста новый ошейник с поводком, он побрел к кладбищу, гадая, что на этот раз изобрел дед, чтобы помешать ему воскресить себя.

Возле безымянной могилы Пит остановился и какое-то время топтался на месте, беспомощно озираясь, не в силах поверить в произошедшее.

Земля была по-прежнему разворочена, гроб распахнут. Георга в могиле не оказалось.

Пит бросился к сараю, обшарил полки и обнаружил, что пропала лопата и несколько веревок. На дощатом полу валялась пуговица — коричневая, старомодная. Он сел возле нее на корточки, сдерживая глупые детские слезы.

Где теперь искать деда? В лесу? В море? На пляже? В чужой, неизвестной могиле? Ерундовая задача для опытного некроманта, непосильная — для подростка.

— Я стану опытным, обещаю! Стану известным, стану настоящим мастером! — прошептал он. — Я найду тебя и сделаю так, чтобы мы оба могли жить.

Скакавший рядом баргест положил ему лапы на плечо и лизнул в мокрую щеку. Пит сжал пуговицу в кулаке и поднялся.

— Идем, — сказал он. — Надо придумать тебе имя.

Волны шуршали галькой возле пещерки на маленьком острове, где гостили только чайки. Завалив вход, Георг отбросил лопату и улегся на камни, отсчитывая последние удары сердца. Под голову он пристроил табличку, снятую перед ритуалом с могилы внука, несколько дней назад. Четкая надпись «Пит Янсон, 20 апреля 2000 — 1 марта 2010» — в темноте не была видна, но она и так огнем горела в его памяти.

«Парню рано было в землю, — в который раз подумал дед. — Слишком рано. Пусть поживет еще, глядишь — и правда прославит род. Интересно, поймет ли он когда-нибудь, что произошло, вспомнит ли? Чертов автобус. Чертов. Автобус».

Георг закрыл глаза и увидел русоволосого мальчишку, ведущего на поводке здоровенного лохматого пса. Они шли вперед — небыстро, поглядывая по сторонам — темными тропами, светлыми путями.

Артем Белоглазов

ПО ГРИБЫ[2]

— Молчит, — скрипнул в сенях простуженный мужской голос. Затем, громче и визгливей, скрипнула входная дверь; с дребезгом упала щеколда. Бухая сапожищами, вошедший остановился на пороге и с кряхтеньем принялся разуваться.

— А-а? — вскинулся с табурета хозяин, который сидел, уронив на кухонный стол крупные заскорузлые руки, и бессмысленно глядел перед собой карими, навыкате, глазами.

— Молчит, говорю, — с легкой одышкой буркнули из прихожей. — Уж я его, гада, и так и сяк мурыжил… К столбу привязал. Обертывал, как велели. Молчит, собака. И половик изодрал — диво, какой прыткий. Насилу щепой угомонил: запалил, ох и воняет! Нет больше щепы-то, одну дали. Меленькая, тонкая… тьфу! Натерпелся я, Фрол. Изгалялись, знаешь как? Ты не знаешь… Дали одну. Ремень дали. И половик. А этот гад в клочья его. Зашить бы, сгодится. Колька, значит, остерегал, чтоб не выбрасывал. Как выбросишь — сладу не будет. Бает, ну… плотник бает, Колька Чумак, — вилами хорошо. Страсть они вил робеют, если непользованные. Пошел вон, Обормот!

На кухню, обиженно мявкнув, влетел упитанный трехцветный котяра. По поверью, такие приносят удачу в дом. Обормот не приносил ничего, даже мышей. Зато жрать был горазд. Фрол обыкновенно брал кота на рыбалку и в гости. На рыбалку — потому что скучно, а в гости — потому как просили. «Фролушка, — прижав сухие ладошки к впалой груди, тянула Аркадьевна, соседка справа. — Голубчик! На минуточку! Чай стынет. Васеньке я сарделек отварила. Заходите. Чем богаты, тем и рады». Обормот, на людях — Василий, не всякое подношение принимал. Чуть что не так — нос воротит. Фыркает. «Брезгуешь, падла?! — ярился позже хозяин. — Омлетом гнушаешься, сукин кот? На шапку обдеру!» Обормот шипел и прятался под диван.

В открытое настежь окно с рассохшимися рамами врывались косые лучи полуденного майского солнца. Резвились зайчиками. В волосах безучастного Фрола вспыхивали, окрашиваясь золотом, седые прядки. Костром пламенела алая рубашка, старенькая, но чистая. Искрились стеклянные дверцы буфета. По подоконнику деловито скакал воробушек, склевывая с разостланных внахлест газет черные, похожие на жучков, семечки. Газеты сюда положил Илья, семечки высыпал тоже он, для просушки. Василий, не удостоив наглую птицу взглядом, прошествовал к мойке, где шмякнулся набок в середину теплого желтого пятна и довольно заурчал.

На огороде, радуясь солнышку, весне и случившемуся дождю, зеленели клейкими молодыми листочками кусты смородины и малины. Высоченные, обширные, переплетенные вкривь и вкось до полной неузнаваемости. Меж неухоженных грядок, да и на них, буйствовали сорняки. Земля жирно блестела. По размякшим комьям, важно наклонив клювастые головы, расхаживали две вороны. Резким точным движением цепляли червей. Колыхалось на растянутой от сарая до бани проволоке белье.

— Да-а… — вздохнул Илья, пристраиваясь напротив хозяина. На клеенку в оранжевых подсолнухах, выгоревшую и исцарапанную, упала широкая тень: такие плечи молотобойцу под стать. — Ливануло под вечер. Грязища… Цельный час, считай, обстирывался. Штаны выше колен измарал, сапоги — вон, до сих пор сохнут. Я уж в твоих. Кыш! — гаркнул, шугая воробья. — Ворюга!

Кот вздрогнул и беспокойно повел ушами: слово будило нехорошие воспоминания. Однако уловив, что ворюгой назвали кого-то другого, Обормот успокоился и презрительно зыркнул на вошедшего. Ишь, гостенек, явственно выражал весь его облик. Распоряжается тут. Хоть бы молока налил. С голоду сдохнешь. Не молодой — понимать должен.

Гость не внял. Протянув лапу к буфету, он извлек заткнутую пробкой бутыль, взболтнул мутное содержимое и ловко опрокинул в рот.

— Для сугреву, — пояснил оплывшему на табурете хозяину. — Фуфайка-то мокрая, зараза. И семечки вот, — он кивнул на подоконник, — в карманах лежали. Из твоего мне только обувка впору. Ладно, в сыром покуда. Не сахарный.

Василий затосковал.

— Пошел, значит, по грибы. Полный короб, значит. — Утерев окладистую, с проседью бороду, Илья вернул бутыль на полку. — Забористый у Чумака самогон, Елизарыч. Распробовал. Пил я вчера, пил… До гула, до звона. И пошел. Гуляй, ретивое! Ум напрочь отшибло. Ноги кренделя выписывают, язык до пупа веревочкой, а сам… не помню. Иначе б нипочем не решился. Ужас… Ужас ведь кромешный. Намучился хужей псяки на живодерне. Ради тебя, Елизарыч! Все стерпел. Дали его, и щепу с половиком. Для укороту. Принес, ага. А он молчит… — Шумно сморкнувшись в кулак, Илья с немым укором воззрился на Фрола. — Слышь, кум, ты бы это… сказал чего.