Татьяна Зубачева - Аналогичный мир

Ознакомительный фрагмент

…Сначала раны. Промыть, если можно, перевязать. Потом накормить и уложить. Сон, еда и тепло. Других лекарств у нее нет. Но сначала… Женя спрятала отвёртку и пузырёк с маслом, тщательно вымыла руки и осмотрела пальто. Нет, слава богу, всё в порядке. Разожгла плиту, поставила греться воду. Да, он же грязный, и наверняка вши, его же вымыть надо, но это сложно, а вот тряпьё его стирать срочно.

Она вытащила, стараясь не шуметь, корыто. Ещё ведро воды, нет, как хорошо, что она с утра заготовила три ведра. Да, она же и собиралась стирку устроить, нет, очень удачно выходит. Женя щедро бухнула в ведро инсектицида и побежала в комнату. Где он? Ещё у печки? Подбросим в печку дров. Теперь на кухню. Размешать порошок, таз с холодной водой, вода нагрелась? Нет? Пусть ещё постоит, кровь холодной лучше смывать. Чистую тряпочку, так… это на перевязку пойдёт. В комнате уже тепло… Вода нагрелась, таз с горячей водой тоже на стол…

Эркин смутно различал, что рядом бегают, что-то передвигают, но ничего не замечал, кроме тепла, медленно обволакивающего его тело, и боли. И когда его затеребили, чего-то требуя, он никак не мог оторваться от печки. Раздеться? Зачем? На секунду ворохнулся страх и тут же угас. Ему уже всё равно. Он зашарил пальцами по груди, нащупывая крючки и петли, но быстрые лёгкие руки уже расстёгивали и стаскивали в него куртку, рубашку, и голос… он не мог сопротивляться, пока он звучал, хотя ни одного слова он не понимал, да и не слушал он слов.

— Ну вот, ну вот, — приговаривала Женя. — Больно?… Рука?… Ох, что у тебя с плечом, ничего-ничего, я осторожно, потерпи, вот так, руку давай сюда. Ну, вот и хорошо. Всё, всё снимай, давай помогу, ты что, пальцы поморозил? Ничего-ничего, переступи, вот так. Пусть лежит, я уберу, давай к свету, я голову тебе посмотрю…

Он как кукла безвольно подчинялся её рукам. Голова, кажется, чистая, уже легче. И ран особо не видно. Ссадины, синяки, но это же пустяки, право слово. А вот правое плечо вспухло подушкой, это хуже. И лицо. Правая щека вся в крови, опухла. И горячий он…

— Ох, ты же горишь весь. Ну, ничего-ничего, садись… Сейчас я свет подвину… ну вот, ну вот… тише-тише, потерпи…

Холод на плечо. Он охнул и зашипел от боли. Так, теперь лицо. Господи боже мой, чем его так, щека, скула, от глаза до рта одним ударом развалена, хлыстом или палкой, здесь швы надо накладывать, а чем? Глаз заплыл, цел, нет ли, не поймешь ничего… На глаз примочку холодную, вот так. Хорошо, что в госпитале пришлось поработать, а то бы и не знала, как подойти. Щёку пластырем стянуть. На губы тоже пришлось, но, вроде, и не так уж страшно. Вот так полоску, и ещё вот здесь…

От боли и жара он впадал в беспамятство, но боль снова возвращала его в тёмную комнату, к этим рукам и этому голосу.

— Ну вот, ну вот и всё… сейчас кровь сотру и всё. Ох, какой ты горячий… сейчас-сейчас… выпьешь горячего и ляжешь…

Женя не замечала, что говорит по-русски, что он не понимает её. Она метнулась на кухню, к чайнику. Малина где, от простуды малина… Ну вот, как нарочно, не найдёшь… Господи боже, до чего же можно довести человека… Когда она вернулась в комнату, он сидел, где она его и оставила, даже головы на её шаги не повернул.

— Выпей, — сказала она по-английски.

Только тогда он повернулся к ней, протянул левую руку. Но его рука так дрожала, что Женя поддерживала ему кружку, пока он, обжигаясь и задыхаясь от ожогов, пил дымящийся отвар.

— А теперь ложись. Поспишь…

Она помогла ему встать, довела, да что там, донесла на себе до кровати. Он не лёг, упал, и Женя уложила, укрыла его. Как Алису.

Потом она собрала его вещи. Рубашку, штаны, куртку… Ни белья, ни носков, ни даже портянок… На всякий случай она обшарила карманы, пусто, только справка-удостоверение об освобождении. Она убрала её на комод и потащила вещи на кухню, отмачивать в инсектициде. Куртка ватная, потом долго сохнуть будет, но и ему не один день, по всему видно, лежать.

Женя наводила порядок, убирала, и, когда вернулась в комнату, щели в шторах уже светились. Хорошо, сегодня воскресенье, выходной. Она вытащила из кладовки старую перину и постелила себе на полу. Перед тем, как лечь, подошла к Алисе, поправила ей одеяло. Помедлив, подошла и к нему. Посмотрела на тёмное страшное лицо с белым пятном примочки на глазу и полосками пластыря. Спит? Пусть себе спит. И ей нужно лечь. Поспать хоть часок, пока Алиска не проснулась.

Он не спал. Это не сон, а что-то тёмное, тяжёлое, что не даёт шевельнуться и не приносит облегчения. Горячее питьё согрело ненадолго, одеяло давило мягкой тяжестью, но не грело. От озноба сводило ноги, постель вдруг начинала раскачиваться, и он падал куда-то, и самое страшное — это то, что он всё время помнил, что он в доме, лежит на постели…

Когда Женя проснулась, было уже совсем светло. И первое, что она увидела — это, конечно, мордашку Алисы, и её сразу обдало водопадом вопросов. Женя спокойно переждала этот поток, зная, что ответ нужен на один вопрос: "А это кто такой?".

— Он ранен. Его хотели убить. И никто не должен о нём знать.

— Никто-никто?

— Совсем никто, — жёстко ответила Женя.

— А он хороший?

— Да, он очень хороший.

Алиса часто закивала.

— Я никому не скажу.

— Вот и умница.

Надо вставать, начинать день. А Алиса уже забралась к ней под одеяло и притворяется, что спит. Женя ущипнула дочку за нос.

— Вставай.

— Ну, мам, ну ещё минутку.

— Только минутку! — Женя рывком отбросила одеяло и встала, привычно потянулась и тут же опустила руки. Она же не одна!

Но он не то спал, не то был в забытьи. Когда Женя, уже в халатике, наклонилась над ним, он никак на это не отреагировал.

— Эркин, — осторожно позвала она.

… - Эркин, — голос пробивался сквозь беспамятство. Он хотел ответить, и боль в разбитых губах приводила его в чувство, и всё тут же опять туманилось. И опять лёгкие тёплые руки касаются его лица. Пить… так хочется пить… Что-то твёрдое касается его губ, раздвигает их, и сквозь зубы в рот вливается тёплая жидкость. Он глотает её, не ощущая вкуса и не насыщаясь.

Он пил, не открывая глаз, прихватывая зубами край чашки, уже и не пытаясь приподняться, и Женя поддерживала ему голову. Пил и даже не стонал, а как-то всхлипывал.

Женя осторожно опустила его голову на подушку. Сменила примочки на глазу и плече и оглянулась на Алису.

— Никому-никому, — строго сказала она. — Проболтаешься — убьют и его, и нас.

Алиса уже не кивала, только молча смотрела. И Женя поняла — дошло.

Тусклый серый свет, какие-то смутные тени, чьи-то шаги, голоса… И боль, всё тело болит, вроде, и не били особо, а болит… Как в пузырчатке… Пузырчатка? За что?! Он рванулся — и боль… снова боль… И он уже снова там, в страшной пузырчатке, кошмаре всех рабов имения Говардов…