Ольга Брилева - По ту сторону рассвета

— Похоже, что ты не справишься, — услышала она голос над собой. — Я наберу воды.

У эльфа, который это сказал, было истощенное, заострившееся лицо и темные, коротко стриженые волосы. Даэйрет чувствовала себя слишком плохо, чтобы спорить с ним из-за ведра.

Эльф склонился над водой, почти повис на ветке, ловко зачерпнул ведром из потока.

— Ты выбрала хорошее место, adaneth, — улыбнулся он. — Здесь, на глубокой быстрине — чистая вода. Попей и сполосни рот.

И опять было глупо спорить, а главное — ей и в самом деле требовалось сполоснуть рот.

Вдвоем они поднялись в лагерь.

Освобожденные узники встали лагерем отдельно, не с эльфами и не с людьми. Они все были ранены, даже те, кто с виду казались почти здоровыми, как этот нолдо. Каждый носил в себе воспоминание о пережитом ужасе, и, наверное, легче всех приходилось тем двоим Береновым стрелкам, которые еще не оправились от своих ран и за которыми ухаживали почти все, по очереди. Их тела исцелятся, и на этом все самое плохое для них закончится.

Эльф перелил воду из кожаного ведра в котел. Нужно было делать обычные утренние дела. Варить кашу с солониной и травками… Даэйрет знала, что от запаха этой каши ее вытошнит еще раз, как вчера. Почему, ведь каша далеко не плоха?

«Я чем-то отравилась», — подумала она.

Забавная и странная мысль вдруг осенила ее: она окружена эльфами уже несколько дней, а не чувствует того, что ожидала. Удушливая, мертвящая алмазная пыль Валинора, холодные, неизменные формы, застывшие в своем совершенстве — это все оказалось… не про них. Нолдо, севший напротив, чем-то походил на Илльо. Точнее, если бы Илльо провел год в заточении, не видя солнечного света, голодая, подвергаясь унижениям и мукам, и остался бы у него после всего этого шрам, идущий через лоб и левую щеку — они были бы похожи.

Этого нолдо звали Айренаром, и освобожденные узники, не сговариваясь, признали его своим вожаком — как Элвитиля признали нолдор с рудников. Впрочем, он старшим над собой считал Берена и очень много беседовал с Лютиэн. Из пойманных обрывков ночного разговора этих троих не спавшая в палатке Даэйрет и узнала его историю.

Его захватили в плен здесь же, когда Саурон штурмовал Минас-Тирит. На башни серебристой крепости Финрода Гортхауэр обрушил Силу. Она не могла понять, что это такое — эльф говорил на синдарине слишком быстро, и произношение было не то, к какому она привыкла. То, что она поняла — черная волна с многими лицами, которые одновременно шли и стояли, с глазами и когтями, разрывающими тело и душу: когда она накатилась, все, кто был на стенах и еще мог стоять — упали, потом в бой пошли орки и он сумел подняться, и даже подобрать меч, хотя был очень слаб. Ородрета понесли на руках по пылающему мосту — это было последнее, что он видел… Он не осуждал тех, кто бежал без него — всех вынести было невозможно; те, кто еще стоял на ногах — прорубились к плавучему мосту и, наверное, обрезали канаты… их не догнали, во всяком случае.

Потом Айренар попал в руки рыцарям Аст-Ахэ… И Гортхауэр, узнав в нем волшебника — так, во всяком случае, поняла Даэйрет, — начал добиваться… чего? И как? Этого она тоже не поняла. И не хотела. Ясно ей было лишь одно: десять лет он не видел солнечного света. Когда замок начал рушиться и крышу их камеры сорвало — он потерял сознание от радости. «Если бы я умер в тот миг — я бы умер счастливым», — так он сказал.

Даэйрет в палатке кусала губы и пальцы и жаждала лишь одного: НЕ ПОВЕРИТЬ. О, теперь она понимала, что чувствовал Берен, слушая Этиль. Как бы она хотела набраться его смелости, выскочить из палатки и закричать: неправда, все — неправда! Но нет — не только в смелости было дело… Берен верил себе, вот почему он был так смел. Ну, пусть бы этот эльф хоть раз сказал что-нибудь такое, что она могла бы радостно назвать ложью и на этом основании опровергнуть все. Но ведь нет. Она сама там была, она видела, как их выносили из развалин — полунагих, в каких-то обрывках ветхого тряпья, исхудавших и израненных. Они плакали и жмурились от невыносимого солнца — а ведь был закат! А на следующий день они снова плакали, провожая гроб Финрода. Они пришли на Остров все — даже те, кто еле ходил. Эльфы Артанора пели на кургане — а эти не могли даже петь…

И все же Даэйрет не могла пожалеть этих эльфов. Что-то в них противилось жалости. Даже сейчас, еле-еле тянущие ноги, одетые с чужого плеча, они были полны достоинства — настолько, что порой казались такими же гордыми и высокомерными, как и их сородичи из войска, в ярких одеждах и сверкающих доспехах. Она не выдержала, когда увидела, как уходят рыцари Аст-Ахэ, подбежала к тем, кто был еще жив, трясла их и била по щекам с воплями: «Почему вы умираете, трусы? Как вы смеете умирать? Посмотрите на эльфов!» Люди Хурина оттащили ее, привели в лагерь бывших узников и посоветовали Нимросу забить ее в колодки. Нимрос (Берен в это время был на острове, как обычно) очень серьезно пообещал, что так и сделает, если она еще раз покинет стан.

А ночью к ней пришел эльф — не из пленных, нет, настоящий эльфийский колдун, глаза которого были полны синего огня — и спрашивал, спрашивал, спрашивал… Пока она не расплакалась — а он поил ее водой и спрашивал дальше. Она не помнила, чем закончился этот кошмар — наверное, она потеряла сознание, и он оставил ее в покое. Нет, помнила еще, как чья-то теплая рука погладила ее по голове.

Даэйрет теперь часто плакала, глаза все время на мокром месте. Она как будто разорвалась надвое: половина ее существа ненавидела окружающих за то, что никто не хочет ее утешить — хотя вторая половина понимала, что здесь каждый сражен своим горем, да еще вдобавок все придавлены смертью Финрода.

Вместе с ним похоронили больше двух сотен человек и эльфов, погибших во время обоих штурмов — половину складывали в могилу по частям, какие смогли собрать после глумления, учиненного Сауроном, и найти в развалинах; а ведь многих и не нашли — только руки и головы. Да еще десятеро найденных в подземелье. Но даже те эльфы или люди, кто приходил на курган оплакать своего родича, в первую очередь вспоминали о Финроде. Каждый человек, которого видела с берега Даэйрет, совершал два возжигания. О Финроде говорилось и пелось так много, что ей уже начало казаться — она знала его.

Как странно: единственный раз в жизни она видела его — уже мертвым, завернутым в похоронные холсты из небеленого льна. Но, едва глянув на его выцветшее, тронутое смертью лицо, она ощутила потерю так остро, как не ощущала ничьей потери. Ей хотелось бы застать его в живых… Хотелось бы, чтобы ее головы в свое время касались его руки, а не руки…