Мэри Джентл - Золотые колдуны

Рурик выступила вперед и поклонилась.

— Да ниспошлет вам Богиня добрый день. Могу ли я претендовать на право гостя для себя и моих людей?

— Наш дом открыт для вас, — ответил мужчина. На нем было одеяние священника. — Меня зовут Риавн, а это Браник.

Рурик назвала наши имена, поручила Кему присмотреть за всадниками, и мы вошли в Дом-источник, Теризона.

Проходы все время извивались, потолком был свод, и даже каменный пол от множества прошедших по нему ног стал походить на желоб. Ламп не было, но мы проходили мимо аширен, разжигавших факелы в настенных держателях. В воздухе пахло дымом.

— Сейчас, во время уборки урожая, у нас много гостей, — сказала Браник. Она была на целую голову выше нас и шла все время пригнувшись из-за низкого потолка. — Некоторым из вас придется спать в монашеских кельях; комнаты для гостей заняты.

— Крыши Богини над нами достаточно для удобства. — Рурик сделала характерное ударение на этой вежливой пустой фразе. Очевидно, здесь не существовало какого-либо предпочтения в отношении к кому-либо, даже к т'Ан командующей. Я слишком устала, чтобы спрашивать себя, что со мной будет.

Мы пришли в круглое помещение, в котором блестел источник. Оно было заставлено столами и скамьями. Шум уже до того, как мы вошли в дверь, говорил мне, что нас ожидало: тут кричало и болтало около тридцати детей. Они взглянули на нас, когда мы вошли, но вскоре потеряли к нам всякий интерес. Некоторые из ортеанцев, собравшихся здесь, выглядели так, как будто пришли с телестре-ферм.

— Вы приехали как раз к ужину, — заметила Браник. Она и Риавн покинули нас, и мы отыскали себе места на занятых скамьях. Пищу подавали хранители источника, им в этом помогали старшие аширен.

Может быть, виной тому была моя усталость; когда я ела, мне подумалось, что я нахожусь среди гуманоидов-полуживотных, какими ортеанцы показались мне вначале, особенно светлокожие дети с их узкими, многопалыми руками и прикрываемыми перепонками глазами. Мое расположение к ним покидало меня. «Со взрослыми проще, — подумала я. — Браник с ее грубым лицом могла бы сойти за жительницу Земли. И явно беременная женщина рядом с нею. И этот мужчина…»

Человек, на которого я смотрела, обернулся. Лицо его было страшно обезображено. Марик, следивший за моим взглядом, сказал:

— О, Богиня! Ну и страшен же он, т'ан.

Я велела ему молчать. У ортеанца была красивая кожа и желтая грива, он был рослым и широкоплечим. Он выглядел так, как если бы обгорел — одна сторона его лица состояла как бы из белых и красных лоскутков. Глаз чудом остался невредим, он сверкал из своего гнезда на изуродованном лице. Там, где ожоги скрывались под волосами, выросла грива серебристого цвета.

Я подумала о пластической хирургии и сразу после этого о потерянной руке Рурик. Это пробудило в моем сознании осознание того факта, что мы нужны Орте. Будем ли мы сталкиваться с культурным шоком или нет. Тут следовало проявлять практичность.

Застолье кончилось, скамьи и столы были отодвинуты к стенам, а посреди комнаты в большой чаше были разложены угли. Аширен уселись группами на полу, они разговаривали, некоторые играли в один из вариантов распространенной в Южной земле игры, называемой охмир. Я видела, как Риавн сдвинула рядом с огнем две скамьи и положила на них свернутое шерстяное одеяло, на которое легла беременная женщина. Люди рядом с нею выглядели вульгарными и распущенными.

— Она себя хорошо чувствует? — спросила я Браник.

— Она пришла в Дом-источник, чтобы рожать здесь, — сказала ортеанка, так, как будто этого было достаточно для объяснения. — Богиня всегда держит дверь открытой. И для этих, — добавила она, когда один из аширен принес вино, — большинство которых сбежало из дому.

— И вы не отправляете их обратно домой?

— У матери нельзя забрать ни одного ребенка, — сказала она с таким ударением, которое превращало слово «мать» в слово «богиня». — Земля бедна. Мы здесь работаем более напряженно, чем другие в большинстве окрестных телестре. Ленивый знает, что если прибежит сюда, то это ему не поможет. У других детей есть свои причины.

Но ведь они были детьми! Я хотела протестовать, но не стала. Здешние дети мало походили на детей в нашем понимании.

Немного позже я пошла с Мариком и Рурик, чтобы проконтролировать, как наши вещи переносили в комнаты. Этими комнатами были построены в стороне большие кельи с жесткими кроватями, чашами для умывания и ночным горшком. Все обитатели дома довольствовались тем же скудным комфортом. Он был прост, примитивен и, (как я думала, глядя на вытоптанный каменный пол) может быть, именно потому так долго просуществовал.

— Мне нужно еще завтра рано утром коротко посовещаться с Кемом, — сказала Рурик, и мы пошли обратно в круглый зал, попав в настоящий хаос.

Большинство присутствовавших оставили свои различные занятия, болтовню, еду и игру в охмир и все свое внимание обратили на женщину, лежавшую на скамьях. Она вскрикнула, хрюкнула и часто задышала. Они кричали ей слова ободрения и толпились вокруг. Стоявшие к ней ближе остальных дышали в том же такте, что и она.

— О, Иисус, разве здесь нет ничего, что остается личным?

Голова Рурик повернулась ко мне. Я поняла, что говорила слишком громко.

— Ничто в телестре не является личным, — по-дружески и с пониманием ответила она. — И все мы в доме Богини — одна телестре.

— Но они даже не вывели отсюда детей!

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую, и я больше ничего не сказала. Если даже это и шокировало меня, то это был культурный шок или, возможно, шок, связанный с различием рас.

— Держите ее повыше…

— Готово!

— …будьте осторожны…

Женщина не кричала, но похрюкивала, как будто ее давили. Я видела ее откинутую назад голову. Мужчина с темной кожей держал ее руки. Браник, стоявшая на коленях у скамьи, бросила в чан окровавленные обрывки ткани.

Женщина закричала. Молодая женщина, сидевшая рядом с нею, встала; она держала в руках какую-то окровавленную массу. Я прикусила себе губы. Это был ребенок и он находился в твердой оболочке.

Молодая женщина согнула привычным жестом свой шестой палец и вскрыла оболочку длинным ногтем. Ребенок захлебывался и издавал тонкий писк. Горло мое сжалось. Он был крошечным, гораздо меньше, чем человеческий ребенок.

Тем временем женщина вымыла его — я подумала, что она является повивальной бабкой, — а затем родились и были освобождены от тюрем-оболочек второй и третий ребенок.

Я чувствовала себя отвратительно. Какая жалость, что здесь нет Адаира; уж он-то оценил бы все это.

— Трехкратные роды. — Рядом со мной сидел Риавн и указывал на молодую женщину. — Каир будет их кормить, пока у Габрил не появится молоко.