Валентин Маслюков - Жертва

Он выслушал с напряженным вниманием и ответил:

— Это строители делали образцы под большие корабли, видишь. А Нута придумала играть. Она так веселится, когда насад садится на мель.

«Веселится», покосилась Золотинка на принцессу, не слишком ли громко сказано?

— Да, и вот беда, видишь, — продолжал Юлий, — тебя-то на палубе нет. Никто не предполагал, что понадобится еще одна принцесса. Забыли тебя изготовить. И боюсь, что поправить дело уже трудно. А если повысить чином одну из придворных дам, — он показал на палубу судна, где толпился готовый ко всякому употреблению народец, — то это ведь будет несообразно истине.

Кажется, он усмехнулся. Несомненно, усмехнулся. И вообще он говорил так гладко, что нужно было напомнить себе, что это разговор в никуда, без собеседника. Если только княжич… если только княжич не придуривается, подумала вдруг Золотинка. Она не удержалась повторить попытку.

— Где бы поесть, — сказала она и пошлепала пальцами по губам.

Он добросовестно силился понять… но отрицательно помотал головой.

Поняла, как это ни удивительно, Нута. Мессалонская принцесса вслушивалась в разговор с таким напряженным вниманием, что Золотинка довольно скоро уж заподозрила, что Нута, быть может, кое-что понимает в слованской речи, если не все, то через слово. Но трудно сказать, отметила ли Нута для себя неожиданную говорливость Юлия и непринужденность принцессы Септы, вчера только объявившейся из забвения, — умела ли Нута подмечать эти частности, которые не могли бы миновать внимания умудренной женщины, — в лице ее и в повадках, во всяком случае, нельзя было уловить ничего особенного. Так что если Нута не обмолвилась до сих пор ни словом и вовсе не торопилась принимать в игру троюродную сестру Септу, то ничего определенного из этого еще нельзя было вывести. Принцесса Нута разглядывала свою сомнительную сестру с тем бесстрастным любопытством, с каким засевший на безопасной веточке зверек следит за всем, что происходит под деревом.

Соскользнув, наконец, с этой своей веточки пониже, она подсела к игрушечному насаду и подвинула в сторону дворян и дворянок — весьма пренебрежительно. Так что часть беспомощных под царской рукой людишек повалилась за борт и осталась там без особой надежды на спасение. Нута удалила решетчатую крышку трюма, чтобы запустить руку в корабельное нутро. Оттуда последовали на свет соразмерные куклам столы, стулья, бочки, корзины, сундуки и ящики. А в корзинах — бог ты мой! — чего только не было! Фарфоровые окорока, деревянные хлеба и уже готовые блюда с зажаренными поросятами из отменной с хорошей румяной корочкой глины. Россыпью прятались в трюме арбузы и дыни, блестевшие столь подозрительно, что можно было думать, будто они изготовлены из цветного стекла.

— Где бы поесть, — замедленно произнесла Нута по-словански, повторяя Золотинку. — Будем есть. Кушать. Обед. Еда. Харч.

А Юлий лежал, опираясь на локти, и уже не обращал внимания на игру.

— Как ты себя чувствуешь? — неожиданно повернулся он к Золотинке.

— Плохо, — призналась Золотинка.

— Рад, что все обошлось. Я едва не испугался, когда ты вчера упала.

— Едва? — повторила Золотинка с недоумением.

— Оно и понятно: такое потрясение. Не каждый день бывает. Всякий на твоем месте потерял бы голову, верно? — И он смотрел на нее так пытливо, словно рассчитывал на развернутый и вразумительный ответ.

Но Золотинка не отвечала, потому что перестала понимать, с каким чувством он это говорит. Чудилось ей, что с нехорошим.

Плохо понимавшая Нута невпопад вставляла кое-что из своего запаса слованских выражений и слов, и когда ей это надоело, толкнула Юлия в плечо, чтобы играл. Вяло спохватившись, он принялся накрывать столы.

— Я много о тебе думал, — сказал вдруг Юлий, вскинув честный взгляд.

Хоть и захолонуло что-то в душе, ничего иного Золотинке не оставалось, как этот взгляд встретить.

— И нисколько не верю, что ты принцесса Септа. Не знаю, кто это придумал, но это слишком… Обман, ложь, подлость… вот и все.

Золотинка все еще пялилась на него — в оцепенении. И нашла только силы усмехнуться:

— Однако… Однако ж, это не повод морить меня голодом.

Неосознанно передразнивая Золотинку в мелких проявлениях чувства, он тоже усмехнулся — так же криво, болезненно.

— Да-да, вот именно! — кивнул он затем. — Держись от меня подальше. Или я найду на тебя управу!

Глаза ее мгновенно наполнились слезами, Золотинка прикусила губу и отвернулась.

Мгновение опоздав, отвернулся и Юлий.

Между ними лопотала, оглядываясь на того и на другого Нута.

Служанки, если чего и заметили (а замечали они всё!) не зная слованского языка, избавлены были от опасности понимать.

Нагнув голову под завесой волос, Золотинка тронула глаза, потом сделал вздох или два и снова села, опираясь на руку.

Под резким блеском окна заметила она теперь у стены серебряное блюдо, сплошь усыпанное огрызками надкушенных яблок, груш, там же валялись косточки слив и порченные конфеты.

Что не съели, то перепортили.

Золотинка привалилась тощим животом на ковер и притворилась, что спит. Разумеется, никто не поверил внезапному приступу сонливости, но никто не считал нужным и усомниться. Ее не трогали. Между тем Золотинка и вправду впала в похожее на спячку оцепенение. Смутно доносились до нее голоса. Юлий и Нута переговаривались, мало озабоченные тем, чтобы понимать друг друга. Словано-мессалонский разговор их журчал без заминки и разница была только та, что Юлий говорил с возбуждением, в котором слышалось нечто озлобленное, а Нута отвечала ему доброжелательно и мирно, оправдывая, должно быть, возбуждение жениха особенностями слованского произношения.

Золотинка слышала, как насад снялся с мели и снова всплеснули приглушенным хором весла. Через неопределенное время она отметила где-то рядом, за переборкой, внезапно всплывшие голоса, в которых чудилось нечто тревожное. Люди остановились за дверью, собираясь с духом войти. Чуть-чуть напрягшись, Золотинка увидела внутренним оком, что их трое… И раздался стук.

Золотинка не поднимала бессильно павшей на руки головы и не размыкала веки. Слованский жених и мессалонская невеста не понимали стука. Ему, должно быть, чудилось, что стучат по-мессалонски, ей — по-словански. Служанки не имели голоса, хотя и разумели стук на любом и из возможных языков. Настойчивый стук повторялся, и, наконец, человек открыл дверь.

— Княжич! — молвил он с несносной в этом царстве неопределенности прямотой. И, наверное, это почувствовал, потому что запнулся, следующие его слова звучали не столь решительно. — Государь, княжич Юлий. Как объяснить?.. Плохо дело, ваша милость. И не рад, что за таким делом послали. Государь, Новотор Шала послал меня, сегодня утром. Как вы изволили отбыть, так его и заколотило. Совсем плохо. Он хочет вас видеть. Идемте, княжич. — Видимо, он сопровождал свои призывы пояснительными телодвижениями. — Потом доиграете.