Константин Жемер - Тибетский лабиринт (новая версия)

– Я не требую немедленного ответа, – по-своему расценил замешательство собеседника Фриц Гильшер. – Вы – интеллектуал, а значит, привыкли обдумывать важные шаги. Но не тяните, помните – завтра день отъезда. А сейчас предлагаю пройти в сад вслед за фюрером и его гостями.

За то время, пока Герман находился в шатре, сад Рейхсканцелярии разительным образом изменился. Теперь его наполняло множество факелоносцев. Несмотря на промозглую погоду, эти люди были облачены лишь в блестящие доспехи на манер воинов древней Эллады. На груди у них красовались неизменные свастики. Свет факелов, помимо борьбы с надвигающимися сумерками, выполнял ещё одну важную функцию – успешно создавал атмосферу античных мистерий. Видимо, именно такого эффекта добивались организаторы действа, что разворачивалось в саду.

Под звуки фанфар появилась небольшая группа всадниц. Девушки были полностью обнажены, лишь на голове у каждой красовался металлический шлем, а в правой руке – по короткому копью.

«Как они сюда лошадей протащили?» – поразился Герман.

Из-за его левого плеча Гильшер вкрадчиво прошептал:

– Это новая традиция Рейха, пришедшая из Баварии. Называется: «Ночь амазонок»! А вот и их царица, Антиопа. Узнаёте?

Герман ахнул: царицей амазонок была ни кто иная как фройляйн Ева Шмаймюллер. Античный шлем и золотая краска на теле составляли всю её одежду. Девушка восседала на вершине замысловатого сооружения, представляющего собой уступчатую башню-пирамиду, увенчанную рогами. Эту пирамиду, установленную на гигантские носилки, несли шестнадцать темнокожих атлетов со вздувшимися от напряжения мышцами.

– Идеальная женщина, настоящая немка. Обратите внимание на правильность и полноту форм, – продолжал нашептывать из-за Германова плеча Гильшер. – Её отец, генерал Шмаймюллер, - великий человек, гениальный полководец. Наш фюрер утверждает, что у гениев должны рождаться только дочери, ибо сыновьям суждено всю жизнь оставаться в тени великих отцов. Вы согласны с этим утверждением?

– Да! – восхищённо сказал Крыжановский.

– Значит, вам нравится эта женщина?

– Да!

– Если останетесь в Германии, она будет вашей ассистенткой. Согласны?

– Да! – как заведённый повторил Крыжановский. Человек за его левым плечом саркастически улыбнулся.

Глава 9

Пленительные руки советской разведки

23 апреля 1939. Мюнхен.

С одной стороны, все вроде бы вышло как нельзя лучше: вот она, секретная организация Аненербе – теперь Герман сотрудник входящего в неё учебно-исследовательского отдела Центральной Азии и экспедиций, которым руководит Эрнст Шеффер. Но, с другой стороны, из всех секретов здесь, в Мюнхене на Видмемайерштрассе – только пустой письменный стол в кабинете. За вторым столом сидит Ева Шмаймюллер – доктор Гильшер сдержал слово, девушку назначили ассистенткой Германа. Как у любой красивой девушки, у Евы, несомненно, имеется немало секретов, но, увы, не того свойства, чтобы ими интересовалась советская разведка. Если придёт человек с паролем, даже рассказать будет нечего.

Ну, да ладно – начало положено, всё точно так, как инструктировал товарищ Наумов. Остаётся плыть по течению, которое, к слову сказать, имеет весьма верное направление. Немцы ведь сами всё сделали, и остаться предложили, и на следующий день славно расстарались: созвали журналистов, пригласили представителя советского посольства – пришёл временно замещающий посла советник Крупнов, тот самый, что был на приёме у Гитлера – Крыжановскому осталось только выступить с заявлением. Ну, он и выдал в тянущиеся со всех сторон микрофоны: мол, опасаясь незаконных репрессий и протестуя против травли учёных, чьи взгляды не согласуются с ленинским принципом «партийности науки[58]», отказываюсь возвращаться в СССР, и прочая, и прочая.

Надо было видеть, какое лицо сделалось у Крупнова – смотрел он на Германа с лютой ненавистью – дай волю, убил бы, наверное. Покидал советский дипломат пресс-конференцию с поникшей головой, тяжело приволакивая ногу.

Зато немцы буквально осыпали Крыжановского милостями. Лично Гиммлер долго тряс ему руку, говорил слова одобрения и поддержки, а на прощание подарил свою фотографию с автографом[59].

А ещё – приставил для защиты криминалдиректора Гюбнера, ведь теперь жизни профессора-невозвращенца угрожали две самых могущественных в мире разведки – английская и советская. Именно Гюбнер настоял на скорейшем переезде в Мюнхен: так он надеялся сбить со следа врага, да к тому же, в тихой Баварии проще обнаружить чужую агентуру – там каждый новый человек на виду.

Перед отъездом криминалдиректор вернул профессору трость и, помявшись, сказал:

– Очень занятная вещица. Старинная, можно сказать, антикварная, но наконечник совершенно не стёрт. Выходит, тростью не пользовались. И костюм…, как бы это лучше выразиться…, в общем, не такой, как у остальных членов советской делегации. Я ведь видел, как одеты те, в поезде. Честно говоря, создаётся впечатление, будто кто-то сведущий позаботился о вашей внешности. Кто, если не секрет, ведь жены у вас нет?

– Да будет вам, – широко улыбнулся Крыжановский, мысленно хваля себя за извечное обыкновение продумывать варианты ответов на вероятно возможные вопросы. – Кто же позаботится о старом холостяке, кроме него самого? На костюм и трость ушли все сбережения – хотел, знаете ли, в зарубежной поездке выглядеть надлежащим образом… Позвольте, герр Гюбнер, неужели всё то время, пока мы не виделись, вы изводили себя подозрениями? О, если бы я знал!..

– Ловко вы меня поддели, – расхохотался Гюбнер. – Можно сказать, вернули подачу. Каюсь, имел на сей счёт подозрения, но таковы уж издержки нашей профессии, будь она неладна – привык во всём видеть подвох, подозревать всех и вся. Верите, из-за этого даже жена хотела уйти, а потом ничего, свыклась. А детишки, у меня их двое – оба мальчики, давно уже оставили любые попытки обмануть отца – знают, это бесполезно…

Несомненно, Гюбнер намеревался и дальше распространяться о своих семейных отношениях, но тут, на счастье, подкатила фройляйн Ева на «Хорьхе». Герман нырнул в салон автомобиля с такой поспешностью, что, будь криминалдиректор чуть более щепетильным человеком, наверняка счёл бы подобное поведение бестактным. Но, видимо, щепетильность для полицейских чиновников не является столь же неотъемлемым свойством как подозрительность – ничуть не смутившись, Гюбнер продолжал болтать и в машине, с невероятной лёгкостью переходя от одной темы к другой. Ева гнала на немыслимой скорости, но на сей раз Герман был ей за это благодарен. Когда автомобиль покатил по Мюнхенским улицам, Гюбнер вскричал: