Ольга Брилева - По ту сторону рассвета

С лязгом, криками, жутким первобытным рыком сшиблись первые ряды. Гортхауэру, мастеру меча, никогда не нравилась такая рубка — в тесном строю, бок в бок, неуклюжие попытки ткнуть противника поверх его и своего щита в то время как тебе мешают твои же товарищи…

Хадоринги напирали мощно — даже Гортхауэр, стоявший в пятом или шестом ряду, обменялся с кем-то ударами: первый же натиск прорвал оборону. Но, пробежав с полсотни шагов вперед, штурмующие оказались под обстрелом с крыш хэссамаров, а дорогу им преградило нагромождение бочек, столов, телег, скамей и прочего барахла, наваленное посреди прохода аж до второго поверха. Клин, прорвавший ряды, был смят.

Часть лучников, стоящих на стенах, перенесла огонь во двор, часть наступающих бросилась к лестницам и побежала на стены. Орудийные команды взялись за топоры, и кто-то уже хрипел под сапогами своих же товарищей, а кто-то падал со стены, и его крик обрывался мощным глухим ударом…

Гортхауэр видел, как в самой гуще драки орудует гномьей секирой Хурин. Отступившие было воины снова сплотились вокруг вождя — и хадоринги опять начали теснить Волчью Стражу и рыцарей Аст-Ахэ.

Загрохотали цепи, опуская язык моста — хадоринги захватили надвратную башню.

Пора, решил Гортхауэр. Почувствовав его волю, в дальних помещениях Сэльо поднял решетку волчарни. Воля Саурона вела серую лавину по проходам и дворам — и когда волчья стая выплеснулась из вторых ворот, воины Дор Ломина дрогнули еще раз…

Пора… В кипении боя это осталось не замеченным почти никем, никто не смог сказать потом, куда девался майя, только что стоявший в самом вихре событий — высокий, в черных доспехах, с черной дланью на шлеме… Шлем нашли и доспех нашли — но не было тела…

Саурон обернулся волком, когда двор накрыла волчья волна — и эта волна вынесла его вперед, на мост: не опущенный мост замка, по которому наступали все новые и новые отряды, а плавучий, почти свободный от людей. Огромный волк легко проскочил мостки и выбежал на берег, опрокинул ударом плеча стрелка, успел увернуться от второго болта и, прыгнув на высокого воина в черном шлеме со звездой, свалил того с берега в воду. Расчет был точен: всем хватало забот помимо того, чтобы преследовать гаура. Сотни волков, вырвавшись на свободу, задали работы и стрелкам, и копейщикам…

Молнией промчавшись через боевые порядки хадорингов, он исчез в прибрежных камышах. Нужно было переправиться на другой берег — и бежать волком через Анфауглит…

Смертные говорят — нет худа без добра. Что ж, сегодня вечером можно будет вспомнить хотя бы одно приятное ощущение: силу и мощь волчьего тела. «Волк-Одиночество» — он сам приложил руку и сердце к этой квэнте, и она вышла хорошей, много людей были покорены ее мрачным очарованием. И ради этого чувства нельзя было писать того, о чем написать более всего хотелось: быть волком приятно… До ужаса приятно…

Он побежал к лесу…

…А из леса навстречу ему выскочил громадный, жемчужно-серый волкодав из своры Оромэ…

Гортхауэр ни на миг не замедлил бега — не сделал этого и пес. Им обоим не нужен был животный ритуал — они знали друг друга. Хуан помнил, и Саурон знал, что ему суждена смерть от клыков самого большого и страшного из волков Моргота…

«Самый большой и страшный — это я!» — мыслью крикнул Гортхауэр. Пес услышал — но не ответил.

Они сшиблись и сцепились так, что полетела шерсть. Гортхауэр мог одолеть и разорвать любого из волков своей стаи, но здесь он столкнулся с куда более сильным противником. Несколько раз ему как будто бы удавалось вцепиться псу в горло или загривок, но белая шерсть забивала ему рот так, что прокусить шкуру он уже не успевал: пес выворачивался, оставляя у него в зубах клочья меха, и сам ранил его клыками. Гортхауэр ужаснулся — пес одолевает… Нужно было не искать этой встречи, бежать от нее — поздно! Хуан вцепился волку зубами в горло и не отпускал…

Гортхауэр рванулся несколько раз, полоснул когтями собачий бок — и убедился, что когти Хуана не короче и не мягче его собственных. Вконец озлившись, он решил прибегнуть к волшебству и принял свой привычный облик — теперь оказалось, что пес одним движением может перекусить ему шею. Гортхауэр прохрипел заклятие — оно… Оно ушло в ничто, как стрела в воду: было — и нет. Над его волей была чья-то другая воля; над его силой — чья-то другая сила… Хуан крепче сжал челюсти — и полузадушенный Гортхауэр мог только еле-еле тянуть воздух сквозь зубы.

Она возникла в поле его туманящегося зрения — небесный лик в обрамлении коротких черных волос, точно отражение в волшебном зеркале… «Мелиан?!!» — на миг сердце остановилось. Нет, нет. Не Мелиан… Тинувиэль, ее дочь…

— Если не хочешь, чтобы твой обнаженный дух был заперт в самую жалкую из оболочек и приполз к Морготу слизняком на брюхе — отдай сейчас же мне власть над Островом! — в пламени своего гнева она была почти майя, и Гортхауэр не усомнился ни на миг: едва псина убьет его, как колдунья уловит его дух в свои сети и упрячет в ближайшую жабу. Не смертельно, но… неприятно. Он прислушался к тому, что творилось на Острове — ведь связь не разрывалась, он по-прежнему был частью — там.

…Передний двор был устлан трупами орков и волков. Люди отступили дальше, теперь бой шел в крытом переходе от казарм к дворцовым помещениям. Хадоринги ломили, на помощь им пришли эльфы Каримбэ-Голой Руки. Да, отдать власть сейчас — это будет очень кстати… Потому что девчонка власть над Островом не удержит, и в последний миг перед падением ощутит, как это будет — стены Минас-Тирит рухнут, погребая и хитлумцев, и эльфов, и орков, и рыцарей Аст-Ахэ, и останки ее любовника…

— Бери, — сказал он, перебрасывая на нее ту связь, которая сплела воедино его волю и замок Аст-Алхор: от первого воина до последнего кирпича. Девчонка вскрикнула, рухнула на колени — но власть над замком удержала…

Дешевый зубоскал Берен, будь он жив, сказал бы, что у Гортхауэра сегодня неудачный день.

Хуан разжал челюсти. Задыхаясь и кашляя, зажимая руками шею, майя поднялся на колени. Со стороны, — прошмыгнула дурацкая непрошеная мысль, — они похожи на двух молящихся…

— Иди, — просипел он (голосовые связки проклятый пес тоже попортил). — Иди, похорони его кости! Если разберешь, какие из обглоданных костей — его!

Глядя прямо перед собой, она молча поднялась и побежала вниз, к реке. Хуан, коротко рыкнув на истекающего кровью майя, скачками понесся за ней и вскоре обогнал, заступил путь, подставил спину… Гортхауэр сплюнул, от вкуса крови его тошнило. Последнее усилие, — сказал он себе, избирая форму, в которой ему, ослабленному, предстояло теперь застрять надолго — форму летучей мыши.