Николай Князев - Владигор. Римская дорога

— Ты не вернешься назад, Архмонт.

Владигор невольно остановился.

— У тебя другая дорога, — прозвучало из темноты.

Наконец они достигли цели своего ночного путешествия — перед Владигором возвышался храм Юпитера Капитолийского. Хотя весь город тонул в ночной темноте, храм светился таинственным светом. Колонны, увенчанные ярко раскрашенными капителями, напоминали удивительные растения с фантастическими кронами. На фронтоне теснились боги — Юпитер в центре на золотом троне (трудно было поверить, что этого бога тронут молитвы, — разве что запах сожженного на алтаре орлиного сердца мог привлечь его внимание), по правую руку от него пышнотелая Юнона смотрела вниз ревнивым оком немолодой матроны, по левую — Минерва в золотом шлеме и с копьем в руках делала вид, что внимательно слушает отца, но при этом тоже косилась вниз, будто выискивала кого-то. Владигор остановился, ему показалось, что мраморная голова богини, увенчанная золотым шлемом, повернулась, и прозрачные, светящиеся изнутри глаза буквально впились в лицо синегорца. Орел, что сидел в ногах Юпитера, взмахнул черными крыльями и издал гортанный протяжный крик. В следующее мгновение мраморные боги и богини вновь сделались недвижными.

Вслед за своим провожатым синегорец поднялся по ступеням, и они остановились перед портиком храма. Провожатый указал на жертвенник, на котором все еще пылал огонь. Запах горелого мяса смешивался с пряным ароматом курительных смол.

— Сегодня утром, когда я приносил тебе в жертву орла и сжег на жертвеннике его внутренности, я услышал твой голос, повелевающий мне, твоему верному служителю, отыскать прибывшего из другого мира в Рим Хранителя времени. Я привел того, кого ты повелел, Юпитер Всеблагой и Величайший, — сказал жрец, ибо провожатый Владигора был одним из двенадцати фламинов повелителя богов.

В тот же миг слепящий зигзаг молнии рассек черное небо на две половины. Только теперь Владигор заметил, что в небе, казавшемся прежде абсолютно чистым, висит темная туча, закрывающая звезды. Золотые двери храма отворились сами собою.

— Я понял твой знак, — сказал провожатый Владигора.

Они вошли внутрь. Трехъярусная колоннада шла вдоль внутренней стены храма, перед огромной статуей Юпитера горели светильники. Бог сидел на троне, сжимая в руке посох. Темные кудри Юпитера венчал золотой венок. Обнаженный торс блестел, озаряемый пламенем светильников, в то время как драпировка из темно-синего с белыми прожилками камня окутывала нижнюю половину статуи.

Теперь Владигор разглядел своего провожатого — лицо его было белым, как пергамент. Темные без блеска глаза, глубоко посаженные в глазницах, не мигая смотрели прямо перед собой. Казалось, происходящее вокруг мало его занимало.

— Приблизься, Архмонт, — велел он.

Владигор повиновался.

— Теперь ляг и не двигайся…

Жрец первый опустился на мозаичный пол. Владигор, поколебавшись, последовал его примеру. Жрец накрыл краем своей тоги голову синегорца. И тотчас Владигор почувствовал, что погружается в сон. Причем тело его уснуло, но мозг продолжал бодрствовать. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но слышал потрескиванье огня и видел его причудливую пляску сквозь белую ткань тоги.

Пламя в светильниках дрогнуло, когда в храме зазвучал громовой голос.

— Ненареченный бог, я ждал твоего появления. ВЕЛИКИЙ ХРАНИТЕЛЬ привел тебя. Теперь твой путь лежит в Аквилею. Ты победишь, если подчинишь змею. Ты устоишь, если разум твой будет так же быстр и остр, как твой меч.

— Я в самом деле ищу камень, названный ВЕЛИКИМ ХРАНИТЕЛЕМ. Если я не верну его, мой мир погибнет. — И хотя Владигор не произнес ни звука, неведомый собеседник услышал его ответ.

— Камень находится в Аквилее, в руках нечестивого Зевулуса. Он задумал погубить Рим, и ничто, кроме смерти, не остановит его. Торопись. Ибо Хранитель времени помнит о ценности каждого мгновения. Ненареченный бог, ценность каждого мира знают лишь его боги. А смертные делают вид, что ценят богов. Цени время, и миры будут принадлежать тебе.

Голос, звучащий сверху, несмотря на свою мощь, показался Владигору старым и уставшим. Впрочем, это не имело значения. Синегорская пословица гласит: «Старое дерево горит в печи точно так же, как и молодое».

Пламя в светильниках качнулось, будто потревоженное чьим-то дыханием. Странное оцепенение покинуло Владигора. Жрец поспешно поднялся и сделал знак синегорцу, что пора уходить.

— Почему он назвал меня Ненареченным богом? — спросил Владигор, когда они вышли из храма.

Жрец ответил не сразу. Он поднял голову и взглянул вверх, словно испрашивал у Громовержца разрешения открыть великую тайну. И вновь молния, сверкнув, расколола небо. Видимо, знак был благоприятный, потому что служитель Юпитера проговорил едва слышным шепотом:

— Сто семнадцать лет назад, когда вскрыли гробницу римского царя Нумы Помпилиума, в ней нашли рукопись. По приказанию сената свиток сожгли, чтобы никто не смог его прочесть. Дело в том, что один из двенадцати жрецов Юпитера, тщательно изучив рукопись, настоял, чтобы сенат повелел ее уничтожить. Но с того свитка была сделана копия, которая передавалась от одного жреца к другому. Так эта тайна досталась наконец мне. В рукописи Нумы было предсказано, что нынешней весной, до майских ид, явится в Рим Ненареченный бог. И если он не спасет Рим, то уже никому не суждено этого сделать. Ты явился, Ненареченный бог. Ты слышал глас Юпитера. Твой путь лежит в Аквилею. Торопись…

Владигор хотел возразить, что явился сюда, чтобы отнять от Зевулуса камень, но промолчал. Он взглянул на перстень Перуна — аметист ожил и горел ровным голубым светом.

В самом деле, зачем он явился сюда? В тот миг, когда Владигор высказал желание отправиться в потоке времени в неведомый ему мир, чтобы воочию увидеть действие тщательно продуманных законов, он хотел чего-то совершенно иного. Простого, как ученическая запись на дорогом пергаменте. Потом он погнался за Зевулусом, и ему довольно долго казалось, что цель его — отобрать камень и покарать похитителя. Он двинулся наугад и очутился в Риме. И теперь уже не был свободен. Мнилось ему, что он видит больше, чем жители столицы, привыкшие ежедневно взирать равнодушным оком на окружающие их чудеса. За этот мир, равнодушный к нему, пришельцу, он был готов умереть с легкостью и преданностью… Почему? Владигор не находил в своей душе внятного объяснения. Может быть, потому, что чувствовал: величие этого мира достигло вершины, выше которой — только боги… А людям суждено лишь спускаться вниз, беспрестанно оглядываясь назад.