Олаф Локнит - Зов Древних

Юний поразмыслил еще немного, потом возвел глаза к потолку, пробормотал что-то, выдохнул, махнул безнадежно рукой и сказал:

— Разве могу я отпустить тебя одного? Ведь ты всенепременно ввяжешься без меня в какую-нибудь идиотскую историю. Что ж, ладно. Я еду. Вперед, на горные луга!..

Вот так и закончил Кондла Морниган свой рассказ о подслушанной беседе.

Нечего и говорить, что, как только письмо было написано, гонец тут же вскочил на коня и помчался во весь дух, только его и видели. Ему предстоял долгий путь, до самой Тарантии, где горец, к слову, не был ни разу и понятия не имел о тонкостях дворцового этикета.

Был глухой и пустынный предрассветный час, когда даже воры заканчивают свою темную работу и даже притоны на окраинах Тарантии затихают. У зарешеченных ворот в толстой высокой стене, окружавшей королевский дворец, сменялась четвертая ночная стража. Развод караула был почти завершен, когда из коридора между стенами, ведущего в огромный двор, послышались стук копыт и шуршание колес. Спустя несколько мгновений на освещенную площадь перед воротами вылетели четверо всадников и три колесницы.

Лица всадников и возничих скрывали капюшоны и защищающие от пыли дорожные маски. Темнота ночи делала покидающих замок и вовсе неузнаваемыми, хотя даже в багровом факельном сумраке можно было легко отличить их друг от друга по росту и телосложению: один был высок и могуч, двое — высоки и стройны, один среднего роста и кряжист, еще один невысок и крепок, а один из возниц не то что коротышка, но выглядел настолько субтильным, что одежда сидела на нем мешковато.

Один из всадников откинул капюшон и спрыгнул с коня. К удивлению начальника караула, перед ним предстал королевский канцлер Публий собственной персоной. Из складок плаща канцлер извлек свиток. Волевое, словно высеченное из гранита, строгое лицо с резкими правильными чертами, жесткий подбородок, крупный прямой нос, высокий лоб с залысинами, коротко стриженные волосы, серые проницательные глаза — сомнений быть не могло, это сам Публий.

— Этих людей следует пропустить немедленно. Вот распоряжение короля,— быстро и четко проговорил канцлер.

Начальник стражи был обучен грамоте в пределах, позволяющих прочесть свиток, который содержал сведения о том, нужно ли кого-то впустить или выпустить, в какое время и в каком количестве. Пересчитав по пальцам людей, лошадей и колесницы, он с недоумением уставился на Публия:

— Господин канцлер, здесь написано, что я должен выпустить восьмерых. С тобой же только семеро. Куда подевался восьмой?

«Этот педант Хорса не забыл о спящем гонце!» — Публий аж вспотел. Препираться с начальником стражи ворот было бесполезно: он подчинялся или командиру гарнизона, или королю, или подписанным ими распоряжениям, ничего иного для него не существовало.

— А меня ты забыл сосчитать? — призвав на помощь всю свою надменность и высокомерие, спросил Публий, приосанившись.— Открывай живее, или тебе мало королевской подписи?

Устойчивую подпись Конан так и не выработал, считая это баловством, и для него придумали особую систему знаков, которые он старательно выводил под каждым необходимым документом. Время от времени условный знак менялся, о чем, как о пароле, незамедлительно сообщалось всем службам. На сей раз паролем служило сочетание древних гандерских магических знаков.

Стражник был посрамлен, а Публий возгордился еще больше. Мало того, что сегодня ему привелось занять высший пост в государстве, так он к тому же сумел наглядно продемонстрировать самому себе преимущества усердно насаждаемой им же самим бюрократии. Не он ли настаивал на точном, чуть ли не поштучном учете всего ввозимого и вывозимого пусть не из страны, но хотя бы из дворца? И что же? Благосостояние двора ничуть не ухудшилось, а расходы на его содержание существенно сократились. Кроме того, Публий нашел в себе силы перехамить хама и поставить на место зажравшуюся солдатню — привратников.

С видом несправедливо обиженного калеки стражник потупился, пробормотал нечто вроде «Слушаюсь, будет исполнено» и отдал-таки солдатам приказ поднять решетку. Застучали зубчатые колеса, звякнули тяжелые цепи, решетка поползла вверх. Едва достигла она высоты шести локтей, как великан в явно тесноватом для его широких плеч сером грубом плаще хриплым басом скомандовал: «Вперед!» — и один за другим всадники скрылись в ночи, затерявшись в лабиринте узких улочек, начинавшемся сразу за главной площадью. Последним, запихивая за пазуху свиток с распоряжением, проскакал под решеткой Публий. Только тут до привратника дошло, что канцлер не оставил ему, как полагалось, этот самый свиток.

— Стойте! Свиток! — отчаянно заорал вдогонку офицер.

— После! В канцелярии! — донесся ответ Публия, и стук копыт его коня последним исчез в ночи.

Понятие «в канцелярии» для всех во дворце было равносильно понятию «никогда». Канцелярский цербер Тарквиний своим бессердечием превосходил даже профессионального цербера — привратника. Так бесследно исчез единственный документ, который мог хоть косвенно свидетельствовать факт, что король Конан I покидал Тарантию.

Со стражей городских ворот неприятностей не возникло. Здесь оказалось достаточно присутствия Публия и его личной охраны. Железные створки со скрипом захлопнулись. Впереди серела в звездном свете лента северной дороги. Немногие купцы с небольшими обозами дожидались утра. На крохотный отряд никто не обратил особого внимания. Промчавшись через предместья, всадники и колесницы пропали среди полей и рощ, будто их и не было.

В четверти дня пути от столицы близ дороги располагался постоялый двор. Здесь уже дожидались свежие лошади. Конан, отъехав с канцлером в сторону, сбросил наконец капюшон и стянул с лица маску, полной грудью вдохнув густой и влажный аромат поля.

— Благодарю тебя, Публий. На тебя всегда можно было положиться, а это сейчас редкость. После моего возвращения, если оно случится, ты получишь достойную тебя награду.

— Я вознагражден уже тем, что ты доверяешь мне Аквилонию, владыка,— гордо ответил Публий.

— Награда будет ждать тебя,— повторил король, словно не услышав ответных слов. — Если я не вернусь, ты и Троцеро возьмете дело в свои руки. Я сказал все.

Краткий разговор был окончен. Канцлеру оставалось лишь поклониться. Пути их здесь расходились. Публий возвращался к нелегким повседневным заботам о государстве, короля ждала неизвестность.

На востоке забрезжило утро. Над полями стлался туман. Восход клубился серыми призрачными облаками, уже подкрашенными розовым. День обещал быть солнечным и ветреным. По-прежнему вдоль дороги тянулись поля, перемежающиеся лесками и рощами, встречались яблоневые сады и виноградники. Через медленные неширокие речки и ручьи были переброшены мосты. Деревни с глиняными и каменными домиками, крытыми красной черепицей или попросту соломой либо тростником, уже начинали просыпаться. Слышались скрип колодезного ворота, стук ведер, мычание коров и блеянье овец.