Антон Карелин - Дорога камней

— Давайте выпьем ещё, — предложил Нож, подливая Принцессе и поднимая наполненный соком бокал. — За чудо, которое живёт в вас, и в хороводе пустых картинок («Ты дерзок...») иногда становится видно. За то, чтобы никогда и никто не смог его погубить. Даже вы сами... Особенно вы.

— Думаешь, я уже не погубила его? Не превратилась из полной чистоты, дарованной рождением и кровью, в отвратительное и алчное чудовище?.. — с удивлённой гримасой, выразительно нахмурив лоб, спросила она, едва пригубив. — Считаешь, ещё не поздно? Веришь в пресловутую силу любви?.. Знаешь, какое из увлечений для смертного страшнее всего? Что стоит на первом месте в списке, который я составила в девятнадцать лет и с тех пор не изменила ни разу?..

Нож молча смотрел на неё. Почему-то никаких предположений у него не было.

— Вера, мой милый, — ответила Принцесса, откидываясь на спинку стула и отворачиваясь. — Вера. Она слишком чиста, порой даже чище любви, и предполагает увлечённость ещё большую. В то время как отдаваться всецело нельзя ничему и никогда. В вере заключён страшный, жуткий механизм внутреннего противоречия, который сводит людей с ума. Она предполагает добровольное рабство с замками на дверях развития в другие стороны, с весьма слабыми шансами на свободу и понимание в самом конце. Думаешь, много жрецов понимают своих Таро?[6] Хотя бы после десятков лет послужения добиваются ответной любви?.. Вера страшна, вера жутка; ради неё умирают, отдают все, что есть, почти никогда ничего не получая взамен, кроме чужих и собственных иллюзий; ради неё проклинают и убивают, отступают от самих своих основ — и все для чего? Чтобы приравняться к тем, кто близок, согласно какой-то сказке, озвученной в детстве, глупой убеждённости, очередной, как ты сказал, пустой картинке?.. Нет, вера — это самая пустая из сказок, которые бытуют в нашем мире; доверяя, предполагая, ожидая, все мы раз за разом сталкиваемся с реальностью и оказываемся в пустоте. Верить нельзя никогда и никому, даже самому себе. И уж тем более — Богам... Особенно тем, кто во плоти, — тихо и совершенно неожиданно добавила она.

Нож опустил голову и молчал, двумя вилками осторожно и чётко разнимая копчёную форель.

— Спасибо, — наконец поднимая голову, вежливо сказал он, в этот момент совершенно не походя на самого себя, Принцессе к данному моменту знакомого, — что поделились этим со мной.

— Думаешь, это поможет тебе лучше меня понять?

Нож молча посмотрел на неё, стараясь не выражать лицом ничего. Пожал плечами.

— Ошибаешься, — все-таки разглядев ответ, усмехнулась она, снова превращаясь в ехидную девочку, немного кривляку, но в искренне-наигранных гримасах своих почему-то прелестную выше любой из барышень навязчиво-зрелых; с чистыми линиями светлого лица, с закруглённостью кончика носа, от которой внимательно смотрящего уже к третьему удару сердца бросало в истому и дрожь. — Я женщина, и тебе меня не понять. Разве не помнишь? Ты грубый, тупой самец. Ослеплённый жаждой всего, до чего можно дотянуться и овладеть, оглушённый тем, что видишь и слышишь, с носом, забитым ароматом меня и только меня. Даже самое сильное зловоние, царящее в ранах моего живота или в полостях моей груди, не заставит тебя проснуться; ты будешь спать с блаженной улыбкой на лице, сходя с ума всякий раз, когда я позволяю тебе увидеть или прикоснуться. Не так ли? Или ты со мной не согласен?

— Тар дивейа ле вайт, принселона. Эст амерта ла белл.

Глаза Катарины удивлённо вспыхнули. Она замерла, рассматривая, как будто увидев в первый раз, его лицо, — с удивительно спокойной, умиротворённой задумчивостью на своём.

— Я не знаю этого языка, Нож, — наконец воздушно-тихо прошелестела она. — Совершенно не знаю его.

— Вы и не можете его знать.

— Откуда он?

— Вы считаете, сейчас самое время это узнать? — тихо, значительно спросил высший Посвящённый. — Мой рассказ может занять гораздо больше, чем вы ожидаете, Принцесса. И тогда вся сказка будет раскрыта до конца. Очарование потеряно.

Катарина мгновение непроницаемо смотрела на него. Затем переложила руки с правого подлокотника на левый и, легко двинув плечами, спросила:

— Есть что-то иное?

— Есть, — вздохнул убийца, откладывая вилки и утирая салфеткой рот. Он немного помолчал, отпивая остатки действительно кислого сока, чувствуя, как взгляд Принцессы, отяжелённый реальным вниманием впервые за несколько часов её витания где-то бесконечно далеко, постепенно легчает и легчает, становится совсем невесомым, уходит-уплывает в сторону, к облакам за окном.

— Гроза началась, — сказала она, и в голосе её была очень жгучая, хотя и едва различимая тоска, подобная струйке ледяной воды, попавшей в тёплое течение при быстром, недолгом подъёме из морской глубины. — О чем ты хотел спросить?

— Вы уверены, что меня одного хватит, чтобы защищать вас все эти дни?

— Бедный Ножик, — почему-то грустно улыбнулась она, продолжая витать в линиях чьей-то судьбы, все так же будучи где-то очень далеко. — Все эти дни ты не сможешь меня защищать.

Секунду убийца смотрел на неё, затем черты его лица разгладились: он понял.

— Вы говорили, у них каждый день будет свой собственный Краэнн.

— Маленький такой Краэннчик, — кивнула Принцесса, — будет тренироваться вместе с ними, играя за их непобедимого врага.

— Как это возможно?

— Магия. Снова чёртова магия. Без неё никуда... Ты будешь сидеть в особом кресле, в состоянии полусна; разум твой сможет оживить искусную иллюзию с полным набором совершенно реалистичных чувств, которая и будет их противником в каждом утреннем и вечернем бою. Я уже все подготовила, ты просто сядешь в кресло, снимешь свой шлем, остальные защиты от воздействия на разум и сознание, и после первой пробы сам все поймёшь.

— Ощущение, наверное, очень странное, — позволил заметить Нож.

— Да, — кивнула Принцесса, почему-то прохладно вздохнув. — В тебе будут одновременно два сознания: твоё и безликое, но обладающее всеми знаниями о способностях тела, которое ты будешь вести. О том мастерстве, которое я успела отразить в действиях братца. И о тех его вещах, аурах, иммунностях и защитах, которые я смогла вычислить из дел, которыми он занимался за последние несколько лет... — Катарина повернулась к нему, прямым немигающим взглядом указывая на важность произносимого. — Мой Нож, это не будет обычным заданием во всех смыслах. Я бы назвала это миссией, ради выполнения которой можно пренебречь почти всем.

— Я рад попробовать, — медленно и ровно кивнул убийца, в глазах которого брезжило задумчивое понимание. — Это нечто новое для меня.