Тамара Воронина - Приносящая надежду

— Не страдай, — сказала Лена, — я тебя не собираюсь расспрашивать. Не хочешь говорить — не надо. Я все равно не верю в свое особое предназначение.

Гарвин обернулся, убедился, что ее стыдливость не пострадает, и придвинул табурет ближе к кровати.

— Ты не верила, что ты Странница. Не верила, что ты Аиллена. Не верила, что сможешь Даровать жизнь просто поцелуем, как Милиту. Прикосновением, как мне. Что можешь разговаривать с драконом и можешь позвать Владыку. И меня. И Маркуса. Он вчера тебя услышал. И… не сердись на меня. Аиллена. Я слишком долго прожил, не особенно считаясь с окружающими. Не считай меня мужчиной… в данном случае.

Шут улыбнулся.

— Она и не сердится. Ладно, я пойду умоюсь да еду притащу. Лена, даже не спорь. Есть надо всегда.

— Много мы с тобой ели, когда с ожогами лежали? А ей эти синяки — что нам с тобой те ожоги. Аиллена… Давай сращу трещину. Почему ты вдруг уперлась?

— Все должно быть естественно, Гарвин. Не спрашивай, почему я так решила. Само решилось. Если бы это было опасно, я б не спорила… а ты бы и не спрашивал.

Гарвин не ответил, но не сводил с Лены немножко странного взгляда. Лена высунула руку из-под одеяла и погладила его по щеке. Эльф даже не улыбнулся. А спрашивать бесполезно, если не захочет, не скажет, с три короба наврет убедительно, и нет шута, чтобы отличил правду от лжи. Что там за пророчество про Лену, которая произносится не Лена…

Гарвиново. Гарвиново видение, о котором он молчит. То есть было и старое забытое и непопулярное пророчество о некой Приносящей надежду, которое Гарвин изучал, может, особо пристрастно, потому что сам…

— Не бери в голову, — посоветовала Лена. — Что ты ни говори, я в пророчества все равно не верю. При желании любой текст, особенно бредовый, нетрудно подогнать под события. Я ж тебе рассказывала про Нострадамуса.

— Текст можно, — согласился он. — И даже картинку. Нет, я не собираюсь нагружать тебя этим… но, Лена, так много… В общем, постарайся, чтобы с тобой всегда хоть кто-то да был. Ни в коем случае не оставайся одна. Пусть полукровка, пусть хотя бы собака. Ни в комнате, ни на улице. Я понимаю, что это тяжело, что любой нуждается в одиночестве…

— Ты что-то видел? — прервал его шут, ставя на стол деревянный поднос. Гарвин поморщился. — Я не спрашиваю, что именно, но…

— Не оставляй ее — и все.

— Легко. Ты есть с нами будешь? Гарвин… я, может, не слишком верю в пророчества, зато верю в чутье эльфа, прожившего в пятнадцать раз больше, чем я. Я не оставлю ее одну.

— Я не останусь одна, — подтвердила Лена. Ее беспокоила озабоченность циника Гарвина. — Это не в тягость. Шут мне никогда не в тягость.

Гарвин неожиданно улыбнулся.

— А я иногда нуждался в полном одиночестве. Хорошо, что Вика меня понимала.

— Тебя и Лена понимает.

Гарвин посидел, низко опустив голову, потом посмотрел на шута.

— Понимает. Да. Она тебе говорила, что я наблюдал за вами ночью?

— Нет. И поверь, я тебе этого не спущу.

— В глаз дашь?

— Грубо. Я тебя посажу в лужу. Над тобой просто будут громко смеяться.

— Вообще, я не на вас смотрел, а на ауру, — сказал Гарвин, и это прозвучало как попытка оправдаться. — Я думаю, вы ничего не помните, потому что поток слишком сильный, просто вихрь… Поток — ее. Но что ты возвращаешь ей?

Шут пожал плечами и поставил Лене на живот изящную тарелку. Гора творога с ягодами и совершенно холестериновой сметаной. Нет. Это ж надо догадаться — в творог бахнуть взбитые сливки! Вот вкуснятина-то… Мужчинам досталась яичница с остатками вчерашней дичи — у эльфов еда не пропадала. Лена, несмотря на не самое лучшее самочувствие, навернула всю гору, да еще с весомым ломтем теплого еще хлеба, запила чаем и только потом сообразила, что чай был лекарственным.

— А Маркус где?

— Дрова рубит. Слышишь? Как начал с утра, так и остановиться не может. А ты, Гарвин, не подсматривай больше за нами, хорошо?

— Буду, — признался Гарвин. — Может, даже ночью. Ты помнишь, что я даже дела никакого не имею? Милит вон не только вояка, но и строитель, сестра не только целительница, но и просто лекарь, даже малыш Кайл амулетами занимается. А я — ничем. Потому что…

— У нас таких называли учеными, — перебила Лена.

— У нас тоже называют. И я считаю, что это тоже дело. Ты нас изучать решил?

Гарвин вдруг сделал какой-то жест. Разом пропали все звуки: птичий пересвист, радостное тявканье щенка, стук топора. Шут вздрогнул.

— Я буду вас изучать. И больше тебя, чем ее. Так что приготовься.

— Пожалуйста. Мало меня маги изучали…

— Маги? — скривился Гарвин пренебрежительно. — Убогие маги, если даже Балинта не смогли подготовить для существования рядом с собой. Здесь нет ни одного по-настоящему сильного мага. Сравнимого хотя бы с Кайлом. А уж с нами…

Шут бесстрашно посмотрел ему в глаза.

— Ты пугаешь меня?

— Наоборот. Успокаиваю. Тебе не будет так плохо, как после ваших магов. Когда тебя корректировали, тебе было плохо?

— Я едва выжил.

Гарвин вдруг взял его за руки… вцепился ему в руки. Шут судорожно втянул в себя воздух, вскинул голову и так и замер. Гарвин не выпускал его взгляда. Воздух вокруг словно сгустился, заискрил, голубые глаза стали похожи на Зеркало перемен — тусклое серебро без намека на голубизну, но глаза шута оставались сине-серыми, а вот лицо медленно белело и дышал он как-то через раз. По-настоящему Лена не испугалась — то ли не успела, то ли внутренне была убеждена в том, что Гарвин не причинит шуту серьезного вреда. Однажды Лена видела, как Верховный маг заглянул в глаза шуту и Маркусу, и оба свалились без сознания, а когда Гарвин разжал руки и молниеносно провел ладонями вдоль лица шута, словно стирая что-то, тот заморгал, вздохнул глубоко и расслабился, но не упал, лицо почти сразу обрело обычный цвет, губы порозовели…

— Что это было?

— Да так, — неопределенно ответил Гарвин, выглядевший одновременно удивленным и удовлетворенным… и даже испуганным. — Я не проникал в твои тайны, или твои мысли, или в твое сознание.

— Ну и проникал бы.

— Незачем. Твои мысли — твои. Меня интересует нечто другое. Не спрашивайте. И… и не рассказывайте. Даже Владыке.

— Если он спросит прямо, я не смогу обмануть.

— Сможешь, — усмехнулся Гарвин. — Я стер твою коррекцию.

Шут растерялся. Очень растерялся. Гарвин ободряюще похлопал его по здоровому плечу.

— Ничего, твоя привычка к правде осталась, но при острой необходимости ты сможешь соврать. И никто не усомнится в том, что ты, как всегда, честен. Даже наш дорогой враг. Почему ты испуган? Твоя верность королю в коррекции не нуждается. Твоя честность — тоже.