Алан Кэмпбелл - Ночь шрамов

— Да, ваше преосвященство.

— Хорошо, — улыбнулся пресвитер. — Не хочу, чтобы меня считали дряхлым стариканом.

— Нет, ваше преосвященство.

— Итак, мой сон был прерван, и я в настоящий момент пребываю в состоянии ясности мысли, так что давай проведем с пользой время, которое отмерено нам по меньшей мере тридцатью ударами розги. А торопиться мне некуда. Это все-таки учебная комната, так, может, что-нибудь почитаем? Когда у тебя следующее занятие?

— Ваше преосвященство, вы выбросили учебник на прошлом занятии.

— Что, правда?

— Прямо в окно. — Дилл показал на новенькое стекло, еще хранящее на себе отпечатки стекольщика.

— Боже мой! А что это за книга была?

— Не знаю. Толстая.

— Ну и правильно, от толстых книг толку мало. Мы больше ничего учить не начинали?

— Вы сказали, что мне исполнилось шестнадцать и наступил момент усвоить самые важные уроки жизни.

— Я так сказал? — Сайпс нахмурился и произнес уверенно: — Ну да, да, конечно. Я помню.

— Да, и я хотел спросить…

— ?…

— Мы тогда заговорили о…

— А-а… — Пресвитер заговорил серьезнее. — Ах, моя память. — Он прикусил пальцы. — Ну да ладно, чего стесняться. Раз уж я начал, так нужно и заканчивать… Я думаю, это всего лишь вопрос времени. Шестнадцать лет, конечно… — Старик открыл книгу, и его глаза забегали по странице, но Дилл подозревал, что Сайпс и не собирался читать. Его морщинистая кожа приняла какой-то странный красноватый оттенок, а губы плотно сжались в тонкую полоску. Через некоторое время пресвитер щелкнул языком и взглянул прямо на Дилла. — О женщинах.

— Нет, ваше преосвященство, мы говорили о другом.

— Правда?

— Мы говорили о войне.

— О войне? — Пресвитер облегченно вздохнул. — Слава Ульсису, да, конечно, о войне. Я расскажу тебе о войне.

На какой-то момент воцарилась тишина. Пресвитер собрался с мыслями и продолжил:

— В основном мы воюем с хашеттами. Остальные дикари по большей части заняты только тем, что режут друг другу глотки за козу или чужую жену. Но хашетты, — рассказывал пресвитер, покачивая головой. — Три тысячи лет назад Кэллис воздвиг этот храм над королевством Ульсиса, и хашетты поклялись стереть его с лица земли. Первая битва, Битва Зуба, состоялась еще тогда, когда Дипгейт представлял собой скопище палаток и грязных хибар, развешенных над пропастью. Городские стены не поднялись еще, чтобы защитить город от набега язычников. И тогда сотня архонов и почти две сотни пилигримов одержали победу над полчищами, в двадцать пять раз превышающими их силы. — Пресвитер улыбнулся. — Ну эту часть сказки ты уже слышал?

— Да, ваше преосвященство. — Дилл хорошо знал историю битвы. Ученые и пресвитеры храма написали о ней множество трудов, да и Сайпс сам не раз рассказывал о Битве Зуба.

— Тогда это можно опустить.

— Нет, ваше преосвященство, пожалуйста. Сайпс расплылся в улыбке.

— Летопись Скримлока начинается двумя вопросами. Дилл хорошо их помнил: это была его любимая часть истории.

— Сколько? — спросил Кэллис. — И где?

Балтус Брайн стоял на коленях прямо на ковре в палатке Вестника, тень его широких плеч, словно ночь, накрыла разложенную на полу карту.

— Вестник, по нашим оценкам, их силы насчитывают от сорока до пятидесяти тысяч. Восемь тысяч хашеттов и вдвое больше родственных им племен из Деламура, а также целая армия хешбанских дикарей с севера Мертвых песков. С ними степные погонщики верблюдов, кочевники, заклейменные в плену, и небольшой отряд наемников из Нижних земель, всего около полутора тысяч человек. Здесь никогда еще не собиралось столько язычников с тех пор, как знаменосец Йорк объявил, что в Сэнпае живет еще одна девственница. В настоящий момент вражеская армия разбила лагерь в четырех милях к юго-западу от Блэктрона, здесь. — Он ткнул пальцем в точку на карте. — В десяти — двенадцати днях пути.

— Наемники? — переспросил ангел.

— Вестник, хашетты подкупили их солью из Дырявой дельты.

Кэллис разразился громоподобным смехом.

— Пускай захватят свою плату на поле боя. По-моему, у нас как раз закончилась соль.

— У нас уже много чего закончилось, в том числе и удача. — Балтус почесал затылок. — Вестник, армия быстро продвигается. Кроме шайки наемников, они все жители пустыни. Если хотим добраться до Койла и укрыться за стенами речных городов, нужно выступать немедленно.

— Бежать, Балтус? — Глаза Кэллиса вспыхнули. — Я не собираюсь бежать.

— Вестник, нам не устоять против такой силы. Дипгейт падет. Мы могли бы воздвигнуть оборонительные стены, но… — Он не договорил. Разве смогут подобные сооружения отсрочить неминуемую гибель хоть на час?

— Согласен. Нельзя оставаться в городе.

— Тогда нужно отступать к храму. Цепи защитят нас, но у нас недостаточно продовольствия, чтобы выдержать осаду. Водопровод в Якку еще не достроен, и только меньше половины караванов успеет вернуться до начала атаки. Мы погибнем от жажды через месяц.

— Твоя правда, — как ни в чем не бывало отозвался Кэллис.

Балтус замер в ожидании, однако ангел больше не произнес ни слова.

— Вестник, каковы ваши указания?

— Мы выступим им навстречу.

Балтус чуть не поперхнулся.

— Против пятидесяти тысяч?

— Ты сам сказал, что их может быть всего сорок тысяч.

— Но… — Балтусу не удалось поймать взгляд ангела. Его тревожили эти темно-серые глаза, и тогда он уставился в карту, словно там крылось решение всех проблем. — У нас есть мечи для семидесяти воинов. Четыре бочки пороха, привезенные… из-за моря. И Девяносто Девять, конечно. — Он обвел рукой герб на груди и дотронулся до лба. — Если они по воле Ульсиса ответят на ваш призыв.

— Ты сомневаешься во мне, Балтус?

— Нет, Вестник, но сотня архонов и две сотни пилигримов…

— И Зуб, — добавил Кэллис.

Сначала Балтус недоуменно уставился на ангела, но постепенно его лицо расплылось в улыбке. Все это время решение было прямо у них под носом.

— Вестник, я немедленно начинаю подготовку. — Он оставил Кэллиса наедине с картой, а сам вышел из палатки и оказался прямо в тени Зуба.

Зуб возвышался над поселением, словно цитадель, вырезанная из кости. Кэллис привез громадную машину сорок лет назад, и с тех пор она уже не раз сотрясала землю. Вестник читал проповеди с высоких стен Зуба о том, как Айен, Богиня Жизни и Света, разгневавшись на греховность рода человеческого, запечатала Райские Врата; о том, что души людские были приговорены провести вечность в Лабиринте.