Владимир Васильев - Натиск на Закат

Набрал номер Макса. На горячо высказанную просьбу выручить бывшего одноклассника из прескверной ситуации он охотно откликнулся и предложил «почти новый» комп.

— На хрена мне комп? Мне монитор нужен. С солидной скидкой. И в рассрочку

— Да ты чё, старик? — озверело завопил он в мобилу. — Один монитор не отдам. И какая скидка, блин? Я ж тебе и так задарма!.. Там, кстати, всё по твоему профилю. Программы, словари. Конечно, можешь по частям, но сто баксов сразу на бочку.

Мелькнуло в голове: «Облом!» Макс хрипло добавил:

— Ситуёвина у меня! Сёдня должен отдать сто баксов — иначе уроют!

Диалог прозвучал красноречиво в тех терминах, что прекрасно нас характеризуют. Если кто не понял, поясняю. Я не читал шведов и норвегов, а Макс вообще ничего не читал. Подумал тогда: «Ну да, как всегда, сгущает краски. Хотя, может, и не шутит. Видел же как-то его братву. Урыть не уроют, но фингал поставят». Не стал обещать, сказал: «Перезвоню».

С высокой позиции на балконе второго этажа, где частенько покуривал и поглядывал на снующих по улице людей, я пытался распознать, кто есть кто среди незнакомого люда.

«Белые не пушистые, в нашей расе больше хищников, а намётанный взгляд горожанина определяет таких с ходу. Некоторые совмещают в себе характерные признаки пушистости и хищности. Во мне, наверное, больше пушистости. Выше я любого хищника» — такие и подобные им совершенно не оригинальные и вялые мысли протекали одна за другой в голове безработного переводчика, расстроенного от только что постигшей его неудачи: нагло пошёл в магазин ради попытки приобрести монитор по кредиту и потерпел фиаско. Проверка финансового статуса клиента заняла считанные мгновения.

Так-то вот, товарищи! Ваши из КГБ — дети малые по сравнению с нынешними деятелями и сегодняшними технологиями. Везде — одно и то же, впрочем, в нашей стране в одном отношении лучше: нет казино. Звякнул коллеге в Таллин. Он в аналогичной ситуации, то есть, на мели. Похохатывая, коллега рассказал, что тоже пытался добиться кредита в банке. Отказали на том основании, что он берёт наличные из банкомата рядом с казино. Тотальная слежка! Повсюду и круглосуточно! Для полноты рабства не хватает только чипизации. Вот когда, сударыни и судари, имплантируют вам чипы, тогда — ёпть! — всем кранты!

Вновь вышел покурить. Прикрыл балконную дверь, чтобы сигаретный дым не шёл в гостиную. На ночь я её оставлял открытой. После горного воздуха, коим дышал в Дагестане, спёртой и душной казалась мне питерская атмосфера. Затеял новую игру: средь хищного люда пытался опознать «вампирш» и «горынычей-кровопийц». Таких — множество, а их суть в энергетическом высасывании ваших душ. На этот раз не заметил ни тех, ни других, что не удивительно: трудно выявить подобных эгоистов среди праздношатающихся или спешащих: на всех какая-нибудь да личина. Их сущность проявляется в действии и при общении: в офисах, аудиториях, классах, на рынках, в магазинах…

Ай нет! Идёт горыныч! Весьма известный! Юрист Михаил Моисеевич, высасывающий как души и деньги физических лиц, так и гонорары успеха из юридических лиц.

А ведь может мне помочь!

И я поприветствовал его с высоты моего балкона.

Нелёгкая его принесла! Постоянно и незримо для меня крутящийся под моими ногами на первом этаже, он изредка обращался с незначительными заказами, и я переводил для него документы или контракты. И вот выяснилось, почему он пристально разглядывал картины в моей гостиной и кабинете! Мою скромную просьбу о сотне баксов он решительно отфутболил. Но предложил купить за ту же сумму осенний пейзаж, что висит в моей гостиной. Забавный диалог между нами воспроизводить нет никакого желания. Каждый способен прикинуться дурачком или человеком, несведущим в живописи. Но итог разговора для меня оказался печальным: картину, что стоит, по меньшей мере, тысячу баксов, отдал за пятьсот.

В высоких ботфортах и камзоле, украшенном сияющим орденом, Меншиков неслышно возник предо мною и глянул на меня с явным интересом. Вероятно, давно не видел юных лиц в своём дворце. Мельком обозрев с головы до ног сиятельную персону, я уставился на его награду в форме звезды. Меншиков понял моё невысказанное желание и хрипло произнёс: «Орден не отдам. Уберёг его от нечестивцев. Они меня всего лишили. Ежели желаешь, ищи мой клад. Он в подполье.» — «Зачем мне ваш клад. Буду офицером, генералом и героем, как мой папа.» — «Надежды юношей питают! О-хо-хо-хо!» Смех Александра Даниловича гулким эхом отзывался в пустых аудиториях Меншиковского дворца, пока бывший хозяин обходил дозором помещения, и, невзирая на наличие дверей, проникал из одной аудитории в другую сквозь стены. В том сне было много иного, но память сохранила лишь один яркий эпизод.

Разбуженный отцом, взахлёб рассказал ему о странном сне. Отец криво усмехнулся и произнёс не менее странные слова, суть которых до меня дошла лишь по прошествии многих лет.

— Не к тебе одному приходит Алексашка. Многие скурвились. Нынче генералы радеют только о дачах. Пойдём, сыне, на выход.

И я последовал за отцом по опустевшему по причине летнего времени дворцу, что в те годы вмещал Военную академию тыла и транспорта. Отец там преподавал слушателям академии.

***

Приоткрыв глаза и узрев время на циферблате часов на панели моей старой «Лады», осознал, что вместо минуты молчания в память об отце простоял у дворца Меншикова добрые пять минут. Мои родители погибли вместе с родителями Макса. Полетели отдохнуть и полечиться в известном всем Трускавце. Не долетели. Похоронил своих в закрытых гробах. В соседнюю могилу, в воду, что просочилась на её дно, опустили два гроба с останками отца и матери Макса. Во что-то надо верить. Так и мы верим, что схоронили останки наших родителей…

Когда Михаил-горыныч унёс картину, оголённая стена с осиротевшим шурупом наполнила меня печалью; душа взвыла от непривычной пустоты. Давным-давно всё пространство стены заполнял дагестанский ковёр. Навоевавшись и насмотревшись в Чечне на подобные ковры, я снял изделие ручной работы со стены и сбагрил его, чтобы он не напоминал мне о крови, пролитой моим наполовину поредевшим взводом. У приятеля, большого, но непризнанного Мастера, купил несколько холстов. Не сразу, а поэтапно. Мастером он стал в моих устах в тот же миг, когда узнал об имени жены: она звалась Маргаритой. За тот осенний пейзаж, что, по его словам, на аукционе запросто можно сбыть за тысячу, он запросил пятьдесят баксов. Теперь, volens nolens, ехал к нему с «пузырём», без которого было велено не появляться.

Он жил на Первой линии, в обшарпанном доме. Как-то поведал мне, что обшарпанность домов ему дорога как художнику. Шведы же, как заведённые, после впечатлений о музеях, выдавали тирады об обшарпанности зданий в городе, что даже хуже, чем в Норвегии, и о том, что Петербург «is beyond repairs», то бишь, не подлежит ремонту.