Тим Северин - Дитя Одина

Тюркир устроил мастерскую и кузню на самом берегу реки. Копаясь в топи за границей поселения, он выворачивал похожие на краюхи хлеба глыбы, покрытые твердой коркой, приговаривая, что выплавит из них мягкое железо, когда понадобится пополнить запасы орудий. Тогда-то он и заявил, что ему нужен помощник, и постарался, чтобы я стал его подмастерьем. В своей кузне он показал мне, как делается глинобитная печурка, набивается поочередно слоями угля и болотного железа, а потом все поджигается, и остается только ждать, когда сильный жар сделает свое дело, после чего печь можно раскрыть и соскрести с углей куски железа-сырца. Покуда я подкладывал уголь и возился с мехами, он калил, ковал, выковывал металл и важно поведывал мне об исконных богах и их путях. То, как Тюркир калит железо и бьет по нему молотом, а потом окунает в воду, сотворяя нужные нам орудия, мне казалось почти магическим действом, и я охотно воспринял основную идею Тюркира — между ковкой металла и ведовством существует неразрывная связь. Тюркир в облаке дыма и пара бормотал простые заклинания, глухо взывал к богам и тщательно соблюдал запреты и заветы своего ремесла. Никогда у него два лезвия не ложились поперек друг друга. Утром, начиная работу, он бросал в огонь щепотку соли, а в конце дня водружал рабочий молот на построенный им маленький алтарь Тора. Завершив какую-нибудь вещь, будь то нож или рожон копья, он проговаривал короткую молитву и, сорвав несколько листьев, разминал их в зеленую массу и смазывал ею еще горячий металл — так свершал он жертвоприношение.

— Сок дает металлу силу, — говорил он мне, ухватив за кончик рожон или серп рукою, обмотанной тряпкой, и опускал в чан с водой. Слышалось шипение, и поднимался пар.

В маленькой закопченной кузнице, отдыхая от молота, наковальни и рдеющего железа, Тюркир рассказывал мне все, что он знал о galdra — о заклинаниях и чарах, которые составляют основную часть ведовского делания.

— Их сотни, — говорил он. — И каждое годится для разного в разных случаях. Насколько они действенны, зависит от опыта и умения того, кто ими пользуется. Я знаю всего немного, пожалуй, две дюжины, и почти все они связаны с моей кузнечной работой. Я никогда не завершаю ни воинского меча, ни морского ножа, ни охотничьего копья — ни единой вещи, не совершив над нею положенного galdra, чтобы вещь верно служила своей цели. Но все это — galdra ремесленника. Есть и более могущественные, боевые. Есть заговор на утешение ярости в сердце воина, и другой — на крепость щита перед битвой, он поможет твоим соратникам выйти из стычки невредимыми, третий же — — на ловкость, произнеся его, ведун способен поймать стрелу на лету. Четвертый — над кубком с водой, окропи ею воина, и он выйдет из грядущей битвы, может быть, и раненым, но живым.

Тюркир не замечал, что меня не привлекают воинская доблесть, подвиги силы и рассказы о пролитии крови. Сказать по правде, я всегда побаивался моего похожего на карлика наставника и жестокой радости, с которой он поведывал мне о самых страшных кровопролитиях. Он смаковал историю о — том, как Велунд, мастер-кузнец и «правитель эльфов», заманив к себе в кузню юных сыновей конунга Нидуда, отрубил им головы, когда они заглянули в его сундук с сокровищами.

— Ты знаешь, зачем он сделал это, Торгильс? — спрашивал Тюркир, приваривая полосу твердой стали к мягкому серпу, чтобы лезвие было острым. — Он мстил Нидуду. Велунд был столь умел в кузнечном деле, что злой Нидуд похитил его и подрезал ему сухожилия на ногах, чтобы он не сбежал, и заставил его работать золотых дел мастером при своем дворе. Велунд же выждал, когда молено будет заманить жадных и глупых сыновей Нидуда в свою мастерскую. Там он убил их, из их глаз сделал драгоценные камни, из зубов — ожерелья, а из черепов — кубки, окованные серебром. Матери их он подарил драгоценные камни, сестре — ожерелья, а отцу — кубки. — Тюркир мрачно и удовлетворенно улыбнулся. — А под конец он соблазнил дочь конунга Бодвильд и бросил ее с ребенком, а сам улетел на крыльях, сделанных из железа, прочь из своего плена.

Гудрид была беременна. Тут все поняли, почему ее мучила морская болезнь во время нашего плавания и почему она настояла на том, чтобы взять с собой из Браттахлида двух служанок. Большая часть поселенцев приняла ее беременность как добрый знак. Это означало, что наше маленькое поселение будет процветать и расти. Я, как и все, желал Гудрид счастья, но был смущен и в сомнении. Ибо большую часть детства почитал себя за родного сына Гудрид, а теперь, похоже, у меня появится соперник.

Поздней осенью того, первого года в Винланде, Гудрид родила здорового, горластого младенца мужеского пола. Ему дали имя Снорри, что означает «буйный» или «упрямый», и он стал первым из нашего народа, родившимся в том отдаленнейшем из норвежских поселений. Может быть, он остался единственным, кто родился там. Этого я не знаю, ибо многие годы не получал никаких известий из Винланда. Полагаю, их нет вообще. Мне остались только воспоминания о великом веселье и суматохе того дня, когда Снорри явился в сей мир, и о пиршестве в честь его рождения, которое устроил Торфинн, гордый отец, в нашем великолепном новопостроенном длинном доме. Может быть, то была ревность, а может быть, заговорило во мне шестое чувство, предупреждая о дурном, но в тот вечер, когда все мы собрались в длинном доме и расселись по скамьям, и слушали здравицы Торфинна в честь рождения первого на том берегу ребенка, меня исподволь грызла уверенность, что золотые деньки нашего поселения сочтены.

ГЛАВА 8

Вестники нашего поражения появились спустя три дня. Близился полдень погожего солнечного дня, колонисты разбрелись по своим обыденным делам — кто удил рыбу, кто отправился в лес охотиться и валить лес, большинство же трудилось в домах или возле них или расчищало землю. Наверное, женщины готовили пищу, потому что я помню запах оленины, жарящейся на вертеле на открытом огне. Один из строителей, сидя на крыше дома, укладывал куски дерна, пригоняя их друг к другу так, чтобы вода не просачивалась. Он распрямился, разминая спину, и случайно глянул на море. И замер, и закричал, указывая на берег. Его крик всех встревожил, мы повернулись и тоже посмотрели. Из-за дальнего выступа мыса появлялись маленькие лодки. С такого расстояния они казались просто черными иглами, но было совершенно ясно, что это — ^ скрелинги. Все бросили свои дела, толпа в едином порыве вздрогнула от дурного предчувствия. Не следует забывать, что на эту пустынную землю прибыли землепашцы и рыбаки, а не бывалые воины, и от одного появления чужаков по спинам у всех нас пробежал холодок.