Анастасия Парфенова - Танцующая с Ауте. Трилогия

Лейруору допила последние капли в своем бокале, промокнула губы салфеткой. Затем игриво прикусила белую ткань клыками.

– Спасибо за завтрак. Вы двое питаетесь вкуснее, чем кто бы то ни было еще на Эль-онн! Я получила огромное удовольствие. (И не только от еды. Но это осталось недосказанным.)

Она поднялась, вновь распустив крылья, заструившиеся вокруг фигуры белоснежным водопадом.

– Лейри… – Она повернулась на мой тихий зов. – Будь осторожна… «Доченька», – это добавила уже про себя.

Склонила уши, сделала два шага к выходу. Затем вдруг остановилась. Замерла на секунду и не оборачиваясь:

– Могу ли я спросить?

Аррек дернулся – проявление эмоций, которые он позволял себе лишь в узком кругу самых близких.

– Да, – мой голос прозвучал удивительно ровно.

– Ты убила мою мать?

Вот оно. То, чего я страшилась долгих тридцать лет. Тот Самый Вопрос.

– Да.

И одновременно яростно от Аррека:

– Нет!

Она кивнула на человеческий манер, будто ничего иного и не ожидала. Ни от одного из нас. Вышла. Я спрятала лицо в ладонях.

ТАНЕЦ ТРЕТИЙ, ФЛАМЕНКО

Аррек не пытался ко мне прикоснуться ни телом, ни мыслью, но его сдобренное гневом сочувствие окутывало все вокруг удушающим покрывалом. В конце концов, молчание прервала я сама.

– Прекрати.

Он сдержанно, но от этого не менее сердито фыркнул:

– Она ведь прекрасно знает, что именно, как и почему случилось с ее матерью. Этого никогда не скрывали! Зачем понадобилось провоцировать нашу реакцию?

– Значит, зачем-то понадобилось. Лейруору-тор знает, что делает.

– Как знала Нуору-тор?

– Довольно!

Он прошелся пару раз за моей спиной, обдав меня стремительно убиравшимся с дороги сердитого дарай-князя ветром. Я же сидела на высокой табуретке в гостиной, подтянув ноги к груди и обхватив их руками, стараясь оставаться как можно более неподвижной и как можно менее заметной. Ребра, недавно отведавшие меча северд-ин, вновь начали ныть.

– Я не понимаю, почему тебе так нравится принижать себя по сравнению с представителями линии Уору. Это что, какой-то защитный механизм, оправдывающий желание удрать на тот свет?

Вот вам и «запретная тема». Ауте Всемогущая, на этот раз он, похоже, действительно рассердился.

– Аррек… – запнулась, почувствовав, что он остановился прямо за моей спиной. Плохо. Даже спустя столько лет я все еще боялась непредсказуемости своего мужа. И, Ауте свидетельница, для этого были причины. – Ты говоришь так, будто очевидная некомпетентность в качестве Матери Хранящих должна меня как-то задевать. С чего бы это? Я – танцовщица линии Тей. Дочь клана Изменяющихся. Стихия вене – Познание и Превращения. А политическая возня и кровавое балансирование на грани геноцида вызывают у меня лишь здоровое отвращение. Быть Хранительницей – это… не мое, понимаешь?

Руки легли мне на напряженные плечи, зарылись в свободно падающие волосы.

– Ты недооцениваешь себя, любимая. Тридцать лет удерживать свой народ в мире и процветании – ты хоть понимаешь, сколь редко правителям удавалось достичь подобного?

– Мир? С точки зрения развития биологического вида – весьма спорное благо. Может, я и была сносной Хранительницей. Лейри станет великой.

Он сжал пальцы, больно сдавив основание шеи. Я задохнулась, хватка тут же ослабла, ладонь бережно, волной исцеляющей энергии погладила хрупкие косточки.

– Даже самые упрямые придурки из Атакующих вынуждены были признать, что ты хороша в том, что делаешь.

Читай, «нет никакой необходимости прекращать этим заниматься». Мои губы искривились в горькой усмешке. Повернула голову, уткнувшись щекой в ладонь.

– Нельзя быть хорошей в том, что ненавидишь всем сердцем. Там, где я с боем пробивалась, платя ошметками своей души, Лейруору пройдет легко и свободно.

– Но…

– Оставь, Аррек, – я откинулась назад, на его грудь. – Или оставь это, или говори то, что на самом деле хочешь сказать. Я бесконечно устала от пританцовок вокруг запретных тем.

Тихий смех.

– Ты с поразительной женской логикой забываешь, что сама же и сделала их запретными!

– Не забываю. Просто игнорирую.

– С той же женской логикой. – Пауза. Затем тихо и серьезно: – Я не хочу, чтобы ты умирала.

– И кажется, принял-таки меры, чтобы этого не случилось? – В глубине моего спокойного голоса тлела ярость.

Пауза.

– Пока – не до конца. Нет никакого смысла давать тебе жизнь, если ты все равно отшвырнешь ее при первом удобном случае.

– Отшвырну, – я вывернулась из его рук и села, полуобернувшись, когтями впившись в сиденье неудобной высокой табуретки. От ярости, полыхавшей в мозгу, вся комната окрасилась многоцветными бликами. – Это мой выбор, Аррек!

А он был все так же безумно красив.

– Не только твой, любимая…

Так красив…

– Прекрати!

– С удовольствием. Совершенно очевидно, что ты пока не готова к этому разговору.

– Аррек!!! – От моего голоса, отдавшегося в костях всплеском холодного металла, по стенам прошла судорожная дрожь. А он лишь отступил, сияя перламутровым великолепием кожи на фоне иссиня-черной рубашки, прошелся вдоль бассейна, и свет, рваными стружками падавший сквозь ажурные ветви, танцевал на темной фигуре свой легкий и быстрый танец.

Царица, иль, может быть, только печальный ребенок,Она наклонялась над сонно вздыхающим морем.И стан ее, стройный и гибкий, казался так тонокОн тайно стремился навстречу серебряным взорам.

Вот только его поэтических потуг мне не хватало! Всякий раз, когда Аррек брался переводить в сен-образы стихи, не важно, свои или чужие, я чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку и хорошенько прополоскали. Неужели он не понимает?

Сбегающий сумрак. Какая-то крикнула птица,И вот перед ней замелькали на влаге дельфины.Чтоб плыть к бирюзовым владеньям влюбленного принца,Они предлагали свои глянцевитые спины.

– Аррек, не надо! – Я балансировала на грани между рыданием и рычанием. Стремительно сползая в сторону последнего. Он лишь улыбался, тонко. Улыбка походила на обнаженный клинок, опасность которого скрадывается тенями и бликами.

Но голос хрустальный казался особенно звонок,Когда он упрямо сказал роковое: «Не надо»…Царица, иль, может быть, только капризный ребенок,Усталый ребенок с бессильною мукою взгляда…

– Придурок! – Я вскочила на ноги. Вот ведь упрямый… человек!