Кристофер Сташефф - Чародей как еретик

— Так ведь я ни хворостинки и не нашел!

— Это до полудня-то? Здешние леса содержатся в порядке, но не в таком уж, — нахмурился Роули, поглядывая на небо. Солнце уже почти опустилось, собирались сумерки. Пора было заканчивать.

— Нет, все-таки я признаю тебя виновным в браконьерстве.

— Да как это! — лоб Лоуна покрылся капельками пота: наказанием за браконьерство была смерть. — Это ж не я!

— Все свидетельствует, что ты, — сурово посмотрел на него Роули. — Если у тебя не найдется свидетелей, которые скажут, что видели тебя без лука в ту самую минуту, как подстрелили оленя, то я засажу тебя в…

— Есть, есть! — взвизгнул Лоун. — Видели меня, видели!

— Ну и кто же? — презрительно усмехнулся Роули.

— Стейн видел, Стейн!

Роули только головой покачал, дивясь наглости Лоуна. В тот же час, когда один лесник нашел мертвого оленя и удиравшего прочь Лоуна, второй наткнулся неподалеку на бесчувственное тело Стейна. Юноша лежал, уткнувшись пробитой головой в выступавший из земли камень, судя по всему, он споткнулся и очень неудачно упал. Роули отправил за Стейном стражников, но те нашли лишь коченеющий труп.

— Ты прекрасно знаешь, что Стейн мертв.

— Все равно, он меня видел, когда стрелял! Это он выстрелил, вот кто! Уж не хотел плохо говорить о покойнике, но вы ж заставите!

— Плохо это, верно, — прищурился Роули. — Так значит, ты еще и последний, кто видел Стейна живым. Сдается мне, что ты знаешь про его смерть куда больше, чем говоришь!

— Ничего я не знаю! — заверещал Лоун, вырываясь от стражников и размахивая связанными руками. — Я призываю его в свидетели! Стейн, где ты! Ах, если б ты мог, ты б пришел и подтвердил, что я не виноват!

Такое богохульство было слишком даже для Роули.

— Ты лжешь, подлый убийца! Хотел бы я, чтобы Стейн оказался здесь, потому что…

Тут он замер, сбитый с толку неимоверным ужасом, всплеснувшимся в глазах Лоуна. Затем медленно обернулся и посмотрел назад.

У них за спиной, вполне различимый даже в сумерках, вился клубочек тумана, принявший очертания человека, юноши в куртке и штанах, с кровавой раной во лбу.

— Стейн? — прошептал Роули.

«Он лжет, — прозвучал у них в головах голос Стейна. — Это он убил оленя, я видел это. И за это он убил меня. А потом закопал камень в землю, чтобы подумали, что я сам погиб по неосторожности».

Лоун завопил, с визгом и воплями забился в руках побелевших, как мел, стражников. Привидение Стейна медленно расплылось, словно завывания Лоуна разорвали его на части и прогнали прочь. Голос Лоуна оборвался, он еще с секунду, выкатив глаза, пялился на то место, где только что стояла тень Стейна, а потом повалился наземь в беспамятстве.

Лудильщик с трехдневной щетиной носил что попало, какие-то рваные ошметки пополам с грязью. Мальчишка рядом с ним выглядел не лучше, только небритость ему заменяла немытость. Оба были увешаны кастрюльками и сковородками, звеневшими и гремевшими на каждом шагу. Конечно, острый глаз заметил бы, что под тряпками скрыты мускулистые, крепкие тела, а старший из лудильщиков уж больно доволен всем окружающим.

Мальчишка, наоборот, понуро глазел по сторонам.

— Нам обязательно так лучезарно улыбаться, папа?

— А что толку ходить с кислой рожей?

— Если бы кто-то из наших знакомых увидел тебя, они бы точно решили, что ты радуешься, что улизнул от мамочки.

— Никогда! Хотя… да, должен признаться, когда я выхожу из себя, лучше бы ей не бывать поблизости, — усмехнулся Род. — И мне всегда нравилось убраться ненадолго от Их Величеств и королевского двора. Понимаешь, это такое потрясающее чувство… чувство… свободы.

— Свободы… — Магнус брякнул сковородками и мрачно покосился на невероятно грязную домотканую рубаху. — Вот это — свобода?

— Сынок, я хотел сказать, что свобода и достаток — разные вещи. И в большинстве случаев они даже близко не сходятся, — путники вышли на главную площадь деревни, Род со звоном стряхнул с плеч свой груз и бодро затянул:

«Эй, местные красотки!Где ваши сковородки?Погнулись, износились,Местами прохудились?Это горе не беда!К нам несите их сюда!Спаяем и залудим —Как новенькие будем!»

Магнус поморщился.

— Ты можешь и лучше, папа.

— А чего ты еще хотел от импровизации? И потом, с каких это пор ты стал критиком?

— А что ты сказал мне, когда в последний раз проверял домашнее задание? — мгновенно парировал Магнус.

— Помню-помню, каждый образованный человек должен быть критиком, — со вздохом ответил Род, — и если ты не хочешь учиться, то не имеешь права и критиковать. Удар ниже пояса, сын мой, удар ниже пояса.

— Я думал, мы говорим об учебе, а не о боксе.

— Остынь, остынь — вон идет заказчик.

— Привет, лудильщик! Долгонько же вас ждать! — широкая, толстая хозяйка с милым круглым лицом взмахнула маленьким котелком с длинной зазубренной трещиной. — А то уж месяца с четыре в глиняном горшке готовить приходится!

— Э-э, знал бы, заглянул бы пораньше, — Род мгновенно перешел на простецкий говор. — За пенни, миссус.

— Нет у меня столько, — хозяйка помрачнела и потянулась за котелком.

— Так это, мы с сынишкой жрать хотим, — быстро добавил Род. — Может, найдется миска жаркого, и чтоб мясом припахивало?

Женщина просияла.

— Ну, немного вяленого мяса у меня еще найдется.

Крестьянка недоуменно покосилась на мальчишку, издавшего непонятный звук, пожала плечами и снова заговорила с отцом:

— Только вот без котла-то мне не приготовить.

— Так щас залатаем, мигом, — Род уселся, скрестив ноги, как заправский портной, вытащил нож, достал деревяшку и принялся щепать лучину, — Эй, парень, будь умницей, ну-ка быстренько, собери хвороста.

— Хотя бы притворяйся, ладно? — прошипел на ухо Магнус, прежде чем броситься в поисках дров.

Пока Род раскладывал костер, подошло еще несколько женщин. Но дырявый котелок принесла только одна, остальных привело любопытство.

— Что нового, лудильщик?

Роду всегда хотелось быть журналистом.

— Да ничего особенного, так, понемногу. Вот, аббат объявил, что Церковь Греймари теперь отделилась от Церкви в Риме.

— А как это он? — недоуменно наморщила лоб одна из хозяек.

— Да как, разинул рот и сказал, — Род отщипнул еще кусок лучины.

— Так что, у нас больше не будет причастия?

— Говорят, что сам аббат причащается каждый день.

— А тогда какая разница? — нахмурилась первая хозяйка.