Ирина Сербжинская - Тёмный день

Кобольд подумал.

— Не знаю, — проговорил он. — Может, и так. А может, воля Тесса оказалась настолько сильной, что он пережил обращение? Возможно такое? — Тохта посмотрел на Дарина.

— Откуда я знаю? Вас послушать, так это невозможно.

— Ну, судя по тому, как он укротил ламий, а если он — человек, они вовсе не горели желанием подчиняться чужаку — силы воли ему не занимать, — резонно заметил Фендуляр. — Но все равно, я не верю, что он был человеком!

Кобольд мгновение обдумывал слова приятеля. Потом мысли его незаметно переехали на другое: он подумал, что неплохо было бы перекусить. Все неприятности гораздо проще встречать с полным желудком — это вам любой кобольд-несмышленыш скажет. Подумав так, Тохта прошлепал к камину, но вспомнил, что вкусную косточку он перепрятал в сад, поколебался и решил ненадолго отложить ужин. Вздохнув, меняла вернулся к столу.

— Мы сегодня весь вечер будем говорить о Тессе? — пробурчал он.

— Нет, не будем, — ответил Дарин, напряженно размышляя о чем-то. — Как только появится у меня то, что ему нужно, я отдам — и дело в шляпе. Больше я в жизни его не увижу.

— Хорошо бы, — прогудел призрак. — Тогда завтра мы с Тохтой… Дарин! Ты нас слушаешь? О чем задумался?

Дарин поднял голову и поглядел сначала на Фендуляра, потом на Тохту.

— Слушайте, мне только что в голову пришло… вы помните, что он спросил, перед тем, как уйти?

— Помним, помним, — нетерпеливо отозвался Фендуляр. — Он спросил, хочешь ли ты жить. И что? Не хочешь, что ли?

— Нет, — отмахнулся Дарин. — Другое. Совсем другое!

— Что? — тявкнул кобольд.

— Он спросил, правда ли, что я из другого мира!

Фендуляр и Тохта переглянулись.

— Ну и что? — спросил кобольд. — Ты вроде и сам секрета из этого не делаешь? Болтаешь про свой другой мир, а всем известно, что никаких других миров…

Дарин посмотрел на призрака, потом — на кобольда. Глаза его сияли.

— Так вот, кажется, он мне поверил!

Тохта глубоко вздохнул.

— А знаете, что хочу сказать я? — спросил он и подумал, что, пожалуй, все-таки самое время плотно поужинать, потому что чутье кобольда говорило ему, что неприятности если не на пороге, то где-то уже очень близко. — Кажется, наша спокойная жизнь подошла к концу.

…Короткая летняя ночь промелькнула, как одно мгновение, из-за дальних гор выкатилось золотое солнце и начало долгий неспешный путь по небосклону.

В Лутаке наступило утро: пока еще прохладное, свежее и тихое, разве что, пожалуй, более хлопотное из-за ежегодной Летней Ярмарки. Она была крупным событием в жизни города и готовились к ней основательно: ожидалось прибытие гостей из других стран и жители Лутаки, всегда очень переживающие за честь родного города, не хотели ударить лицом в грязь. Оттого-то с самого раннего утра на улицах кипела жизнь.

Уже спешили на городское кладбище два почтенных седоволосых некроманта, озабоченно обсуждая на ходу, хорошо ли подготовлены к такому знаменательному событию все три кладбища. До сих пор гости Ярмарки туда заглядывали нечасто — скажем прямо, этого вообще никогда не случалось — но, тем не менее, Гильдия некромантов, как всегда очень озабоченная внешней стороной своего почтенного ремесла, подготовилась к празднику на славу: вдруг Ярмарку почтит какой-нибудь заезжий некромант и решит навестить коллег? Что ж, к неожиданному визиту все готово и краснеть не придется: еще прошлой ночью на кладбищах жизнь, если так можно выразиться, била ключом: каждый обитатель с наступлением ночи и до первых петухов приводил в порядок свою могилу, фамильный склеп или саркофаг, подметал дорожки, поливал цветы, красил ворота. Работы оказалось неожиданно много, и обитатели погоста упокоились лишь под утро, отправившись на дневной сон, как говорится, усталые, но счастливые.

Проследовала к месту проведения Ярмарки вереница вечно недовольных чем-то кобольдов, каждый из них держал под мышкой складной столик: в праздничные дни работы у менял предвиделось много. Сегодня недовольство кобольдов носило ярко выраженный характер, и направлено было на главного городского лекаря Халифана, который велел своим помощникам из Гильдии магов очистить город от крыс хотя бы на три дня. Купцы, что привезли на Ярмарку зерно и сало, были несказанно благодарны за это главному лекарю, зато кобольды, высоко ценившие крысиное мясо, истолковали приказ как злонамеренное ущемление собственных прав: теперь и не перекусить по-быстрому, не отходя от рабочего места!

Впрочем, вездесущие овражные гномы клятвенно пообещали доставлять из близлежащих деревень нужное количество прекрасных свежих грызунов, но овражники славились забывчивостью и рассеянностью и могли запросто перепутать и доставить обед не по адресу.

На главной площади, не покладая рук, трудились городские стражники: вот уже второй час они орудовали щетками, очищая от голубиного помета огромный величественный монумент королю. Каждый год, в преддверии этой титанической работы, старший стражник пытался объяснить начальству всю бесполезность усилий, указывая на толстых и нахальных голубей, которые во время уборки прогуливались неподалеку. Птицы с нетерпением ожидали момента, когда, наконец, стража уберется и можно будет занять облюбованные и такие привычные места: на плечах, руках и голове его величества.

Но городской Совет, где заседали самые почтенные горожане, оставался непреклонным. Стражникам было объявлено, что ежегодной уборкой достигалось сразу две цели: наводился порядок на площади, и выказывалось почтение к монарху — вдруг, упаси небо, король решит посетить Лутаку? Впрочем, Бутфарп четырнадцатый еще ни разу не удостаивал Летнюю ярмарку своим посещением и, надо сказать, жители города о том нимало не переживали.

За работой стражников наблюдали городские портные: ведь ничто не доставляет такого удовольствия, чем смотреть, как трудится другой человек! Портные следили за работой внимательно и попутно давали массу полезных советов, чем в предельно сжатые сроки довели городскую стражу до белого каления. Когда стражники, побагровевшие от общения с советчиками, наконец, удалились, прихватив с собой ведра и щетки, главный портной посмотрел на золотой циферблат часов на главной башне и дал знак.

Под перезвон курантов на площадь торжественно вплыла алая, расшитая золотом мантия. За ней, помахивая рукавами и сверкая позолоченными пуговицами, следовал камзол, а за ним — расшитая мелким жемчугом перевязь.

— Тэк-с, — озабоченно проговорил главный портной, лысый и румяный человечек, потирая пухлые руки. — Ну что ж, приступим! Сначала — камзол.