Мирей Кальмель - Песнь колдуньи

— А сегодня, в свои семь лет, она верткая, как юла, игривая, как белочка, и кругленькая, как тыковка! И причиняет своей кормилице массу хлопот. Не обижайся, когда услышишь, что она называет меня «мама». Я не смогла ей запретить, я ее очень люблю.

— И правильно сделали! Игривая, как белочка, говорите вы?

— Подожди, вот мы приедем, и сама увидишь, — обнадежила ее Сидония, комично закатив глаза.

Филиппина утонула в воспоминаниях. В прошлый раз по этой дороге она ехала в противоположном направлении, вместе с сестрами, спустя несколько недель после смерти их матери.

Пять лет назад…

Пейзаж, пробегавший за приподнятыми занавесками, похоже, совсем не изменился. Изменилась она сама. Девушка услышала легкое посапывание и посмотрела на Сидонию. Кузина заснула на своем диванчике, обтянутом коричневой кожей, прижавшись щекой к мягкой спинке. По губам Филиппины пробежала легкая улыбка — столь небрежная поза обычно не добавляет женщине очарования, однако Сидония была счастливым исключением из правил: грация, какой были отмечены все ее движения, ореолом окружала ее и во сне. Филиппина ощутила прилив нежности по отношению к кузине. Она чувствовала себя рядом с ней гораздо лучше, спокойнее.

По мере того как карета приближалась к Бати, воспоминания об аббатстве, сестре Альбранте, дуэлистах и даже сестрах тускнели. С плеч Филиппины медленно сползало бремя вины. Разговор с Сидонней очень в этом помог. И ее рассказ о своей жизни тоже. И ничего, что некоторые фразы кузины, смысла которых она не понимала, смутили ее. Все, что касалось любовных игр, представлялось невинной Филиппине одним большим вопросительным знаком. Она пообещала себе, что непременно расспросит обо всем Сидонию, отныне пребывая в уверенности, что та сочтет этот интерес вполне нормальным, а не проявлением развратности натуры — качества, которым аббатиса, похоже, теперь наделяла их обеих.

Залетевший в окно кареты порыв ветра, напоенный запахами леса, взволновал Филиппине кровь. Жажда жизни просыпалась в ней. Она узнала деревеньку Сен-Лоран-ан-Руайан, через которую они проезжали, и не смогла отказать себе в удовольствии выглянуть в окно, чтобы как следует рассмотреть ее жителей, не обращавших никакого внимания на грохочущую по пересохшей дороге карету в облаке пыли и сопровождающих ее охранников.

Вернуться на диванчик ее заставил приступ сильного кашля. Сидония открыла глаза. Когда она увидела перед собой кашляющую, чихающую, с растрепанными волосами, красными глазами и будто слегка обожженными щеками девушку, она не смогла сдержать удивленного восклицания.

Филиппина долго не могла отдышаться, потом стала вытирать лицо хлопчатобумажным платком, который ей дала Сидония. Как раз в эту минуту они проезжали мимо высоких башен караульного помещения.

Так Филиппина, она же Елена, вернулась к себе домой. Прежде чем она смогла привести в порядок свою одежду и прическу, дверь кареты распахнулась, и сидящим в ней открылся вид на роскошный замок в форме восьмиугольника. Сестра Филиппины, резвая девчушка по имени Клодин, вскочила на подножку, сгорая от желания поскорее увидеть ту, кого привыкла считать своей матерью. Увидев же, что Сидония утешает какую-то рыдающую замарашку, девочка испытала прилив вполне оправданной ревности:

— Мамочка, что вы себе думаете? От этой грязнули к вам переползут блохи, если вы не будете держаться от нее подальше!

— Эта грязнуля — ваша сестра, — отозвалась Сидония смеясь. — И если вы сейчас же не извинитесь, то получите не только блох, но и шлепок по попе?

Пару секунд девочка молча рассматривала юную незнакомку с густо припорошенным пылью лицом и волосами и, подталкиваемая скорее угрозой, чем уважением, наконец решилась:

— Сестра так сестра, как скажешь, мамочка, но если ты велишь мне ее поцеловать, я подожду, пока она умоется.

Слыша такие речи, Филиппина, которая только теперь смогла перевести дух, за рукав втянула девочку в карету, уложила на диванчик и, несмотря на энергичные протесты, щекотала до тех пор, пока та, извиваясь от смеха, не попросила пощады. Но стоило Филиппине ее отпустить, как в следующее же мгновение Клолин набросилась на нее, горя жаждой мести. Глазам подошедшем к карете кормилицы предстала умилительная сцена: сестры тискают и щекочут друг друга, и их хохоту вторит смех госпожи Сидонии, сира Дюма, охранников и возницы.

— Клодин, как вы себя ведете! — возмутилась Мари, кормилица юной мадемуазель де Сассенаж.

— Пускай как следует познакомятся, — сказала Сидония, выбираясь из кареты.

— И все же… В ее возрасте…

Ей ведь всего семь, Мapи…

— Я говорю не о мадемуазель Клодини, мадам…

Сидония расхохоталась еще громче. Увидев в лечебнице поблекшую Филиппину, она испугалась, что природная веселость не скоро к ней вернется. Но разве объяснишь кормилице, что эта детская возня отогревает девушке душу, а ей, Сидонии, наплевать на соблюдение приличий, как, впрочем, почти всегда?

— Добро пожаловать! — поприветствовала хозяйку Марта.

При виде горничной к Сидонии вернулась серьезность.

— Мои приказы исполнены?

— Я лично за этим проследила, — кивнула Марта.

— Я могу быть свободен? — спросил у госпожи сир Дюма, который отпустил своих людей, как только они въехали во двор замка. Поводья своей лошади он только что передал конюху.

Сидония кивнула. Она отпустила и кучера, видя, что Клодин, нарезвившись от души и растрепанная донельзя, выскочила из кареты, преследуемая по пятам Филиппиной, глаза которой сияли от счастья.

В ответ на негодующее восклицание Мари серебристый голосок девочки пропел:

— Вот посмотрите, мамочка, такая сестра не придется по вкусу мсье кюре!

Высказав столь глубокомысленное замечание, Клодин согласилась последовать за кормилицей, без конца повторяющей, что своим поведением воспитанница сведет ее с ума и, без сомнения, пожалеет об этом. Слова ее возымели на девочку немедленный эффект: она обернулась и многообещающе подмигнула старшей сестре.

Филиппина помахала ей в ответ, однако рука девушки опустилась, стоило ей увидеть рядом с Сидонией Марту. Она видела горничную кузины и раньше и теперь пожалела, что Сидония все-таки оставила ее при себе. И дело было вовсе не во внешней непривлекательности Марты: взгляд ее черных глаз, злокозненный и жестокий, леденил девушке кровь. Филиппина поспешила избавиться от этого тягостного ощущения, взглянув на светящуюся радостью Сидонию. Раз кузина довольна своей горничной, то и она, Филиппина, к ней привыкнет. Однако беззаботная радость, сопутствовавшая первым минутам встречи с домом, растаяла.