Елена Кондаурова - Там, за синими морями… (дилогия)

Алэй безвольно опустила руки.

– Остаться? Зачем? Вы же ясно дали понять, что я для вас никто.

– Все равно. Не уходи. – Он притянул ее к себе, обнял, прижался губами к обнаженному плечу. С мукой прошептал. – Не уходи, я с ума сойду, если останусь один…

Она провела ладонью по его спутанной, давно не мытой шевелюре. Он был весь такой неприбранный, небритый, неухоженный, что у нее защемило сердце.

– Хорошо, я никуда не пойду. Только не забудьте отправить моей подруге лекаря.

Вот и отличненько. Ловушка сработала, капкан захлопнулся, и кандалы защелкнулись на широких княжеских запястьях. Франя удовлетворенно кивнул, наблюдая за парочкой на кровати, но ничего интересного там уже не происходило. Напротив, чуть погодя князь отрубился, а Алэй встала и начала хозяйственно убирать разбросанную одежду в шкаф. Домой она, по всей видимости, сегодня возвращаться не собиралась.

Франя спрятал стекляшку для дальнего видения и отошел от окна. Он находился в доме напротив, где, специально для таких дел Самконгом была приобретена квартирка. Бросил несколько монет мужику, который делал вид, что живет в ней, и спустился на улицу.

Морозец стоял неслабый, и Франя поплотнее запахнул плащ. По его губам скользнула насмешливая улыбка. А князь-то наш влип! Алэй теперь не выпустит его из своих цепких ручек, но это и к лучшему. Да она и сама, похоже, влипла по самое не могу.

Глядишь, еще и детей заведут. Мысль о детях мгновенно испортила Фране настроение.

Ох, боги пресветлые, за что же вы нас создали такими, что каждому обязательно нужна пара??! Никто не может жить в одиночестве, даже этот князь с садистскими замашками.

На улице, неподалеку от дома, из которого Франя вышел, прямо на снегу обосновалась тройка музыкантов, решивших в честь праздника попытаться срубить с населения несколько монет. Один из них, молоденький певец, изображал из себя слепого, второй дергающий струны местной домры, – инвалида, а третий, со свернутым набок носом и разбойничьими ухватками, вдохновенно дудел в тростниковую флейту и делал вид, что он их защитник и покровитель. На самом деле все трое были изгоями, уж это Франя определил с первого взгляда.

Однако местную балладу «слепой» выводил настолько душевно, что Франя даже остановился послушать.

Мне не жаль, что тобою я не был любим, –* Я любви недостоин твоей!

Мне не жаль, что теперь я разлукой томим, – Я в разлуке люблю горячей;

Внутри у Франи опять заныло, но он не сделал никаких попыток уйти, а упрямо продолжал стоять и слушать. Злодейка-судьба опять предлагала ему два пути, и он стоял на развилке, не решаясь сделать окончательный выбор. Он уже принял решение, и знал, что оно правильное, но второе, неправильное, казалось ему в последнее время все более привлекательным.

Мне не жаль, что и налил, и выпил я сам

Унижения чашу до дна,

Что к проклятьям моим, и к слезам, и к мольбам, Оставалася ты холодна.

Франя никогда не любил стихов – не по чину ему их было любить. Однако сейчас ему припомнилось, как в юности он однажды пил в одном из кабаков Ванта со стариной Гринборгом. Народу тогда в кабачок набилось немеряно – весь Вант знал, что Гринборг, когда напьется, начинает читать стихи. Так получилось и на этот раз. Правда, ждать пришлось долго, опальный поэт был не дурак выпить, но зато когда начал читать… Никто не ушел. Все так и сидели с открытыми ртами, пока он не свалился под стол.

Безумная, я все-таки тебя люблю! – Нежным тенором выводил пацан, заставляя Франино сердце сходить с ума от потери.

Душа моя при имени твоем трепещет,

Печаль по-прежнему сжимает грудь мою,

Я за тебя Создателей молю.

Франя, конечно, не запомнил всех стихов, которые читал пьяный поэт, поскольку и сам набрался прилично. Но одно ему понравилось особенно, и кое-какие фразы из него он помнил до сих пор. В нем говорилось о дороге. Про то, как люди по ней ходят, и про то, что каждый на той дороге – переодетый князь. Вернее, может оказаться таковым. Франя усмехнулся про себя. Очень правильные были стихи.

Действительно, мало ли, какой народ шляется по дороге жизни, и кто в кого переодет. Вот и сам он неожиданно оказался переодетым князем.

Мне не жаль, что огонь, закипевший в крови, Мое сердце сжигал и томил, Но мне жаль, когда-то я жил без любви, Но мне жаль, что я мало любил Эти стихи тоже были верные, несмотря на то, что ольрийскую поэзию Франя до этого не жаловал. Плохо в этой жизни одному. А без любви вообще пусто. Хоть кому, хоть изгою, хоть князю. Да и не так уж они и отличаются между собой, особенно, если оба в одном лице. Дружба – это, конечно, хорошо, но у друзей уже жены, дети…

А у него кто?

Я все еще тебя люблю!

Душа моя при имени твоем трепещет,

Печаль по-прежнему сжимает грудь мою,

Я за тебя Создателей молю.

Пацан раскланялся, и немногочисленные слушатели начали кидать монеты в брошенную на снег старую меховую шапку. Франя, порывшись в кошельке, швырнул золотой, и пошел, провожаемый удивленными по поводу такой щедрости взглядами музыкантов, «слепого» в том числе. Ничего, ребятки заслужили, пусть и не знают, что именно они сделали.

Они еще думают, что самое трудное на свете – это заработать деньги. Нет, самое трудное – это принять решение. А еще труднее его изменить.

Но не меняют своих решений только дураки и покойники, а ни тем, ни другим Франя себя пока не считал и в ближайшем будущем не собирался. *Саундтрек из фильма «Бедная Настя». Автор стихов Апухтин А.Н.

Глава 24

– Ну что, принес? – Заждавшийся Кибук бросился навстречу сильно припозднившемуся Хемсусу.

– Да, принес! – Мальчишка достал из складок одежды небольшой сероватый кристалл и протянул хозяину. – Вот.

Выглядел слуга заметно уставшим, но Кибук почти не обратил на это внимания.

Сейчас важным было не это. Он взял кристалл, уселся на свою убогую кровать и прочитал короткое заклинание. Мгновением спустя он закрыл глаза и погрузился в произошедшие месяц назад события, как в сон.

Хемсус, слегка поморщившись от боли, осторожно присел рядом с ним и с беспокойством заглянул в хозяйское лицо. Слишком многое сейчас решалось, чтобы слуга мог оставаться равнодушным. Хозяин-маг когда-то наделил его долгой жизнью, очень долгой, такой долгой, что смерть в какой-то момент превратилась для него в чисто абстрактное понятие, не имеющее к нему никакого отношения. И вот нА тебе!

Пришел день, который расставил все по своим местам. Смерть – это такая штука, которая имеет отношение ко всем.

Сидящий рядом Кибук вдруг вздрогнул и сдавленно выругался.