К. Паркер - Натянутый лук

— Понимаю, — поспешно согласился Геннадий, — обстоятельства вряд ли можно назвать идеальными. Послушай, извини, если вопрос покажется идиотским, но когда это происходит? Мы в настоящем, или в будущем, или где?

Алексий немного подумал.

— Полагаю, это не настоящее; я хочу сказать, что еще не встречался с Бардасом в реальной жизни, даже как следует не выяснил, где он живет, знаю только, будто где-то в горах, то есть где угодно. Наверное, будущее.

— Понятно, — отозвался Геннадий. — Что ж, по-своему успокаивает. По крайней мере можно предположить, что оно у нас есть. У тебя все в порядке?

Алексий кивнул.

— Пожалуй. Очевидно, неудобства, неуверенность и беготня от погони подходят мне больше, нежели уют и покой. Я бы даже сказал, что чувствую себя на десять лет моложе, если бы знал, когда все происходит. А как ты?

— Ну, не так уж плохо. Средне, пожалуй. Если не считать, — добавил он, — проблемы, которая у меня возникла.

— Да? А в чем дело?

Силы небесные, он не понимает.

— Видишь ли, — сказал Геннадий нетерпеливо, — это не того свойства тема, которую мне хотелось бы обсуждать в присутствии… э-э… этой юной дамы. Лучше, видимо, в другой раз.

— Что? А, правильно. Надо будет попробовать, но только чтобы все было после этого раза. А то я не пойму, о чем ты говоришь.

— Алексий!

— Прости. Я не хотел быть грубым, просто… ну, немножко смешно, правда? Нормальные люди пишут письма. Извини; я лучше…

…И пальцы Геннадия вцепились в подлокотники кресла. Голова болела так, словно кто-то, приняв ее за воротный столб, прибил к ней перекладину.

— Вообще-то, — пробормотал он, — все было очень хорошо. Вы… э-э… научились это делать совершенно самостоятельно?

Мачера радостно кивнула.

— Оно просто как бы само пришло ко мне. Только я, конечно, все делаю неправильно, — спохватилась она, и лицо ее погрустнело. — Наверное, получилось, потому что раз вы присутствовали…

— Понятно, — уже спокойно сумел произнести Геннадий. — Значит, в первый раз слова были другие?

— Тогда этот старик и второй мужчина разговаривали, — ответила Мачера и коротко пересказала беседу. — Извините, неужели это означает, что я… ну, что-нибудь изменила?

— Ничего существенного, я уверен, — успокоил Геннадий, который отнюдь не был в этом убежден. — Того человека, с которым я разговаривал, зовут Алексий; в Перимадее он был моим другом и начальником. Он был там патриархом Фонда. — Девушка, как и следовало, была поражена. — А также, — продолжал он, сам не зная зачем, — величайшим, видимо, авторитетом в мире по… э-э… проекциям. Мы очень долго совместно исследовали этот предмет.

И чуть было не погубили себя и, возможно, каким-то жутким образом, а каким, и сами не понимаем, явились истинной причиной падения Города, и кто знает, какой еще нанесли вред…

— Чудесно! — воскликнула девушка. — Как вы думаете, он будет очень недоволен, если я… ну, поговорю с ним? Я имею в виду — сама. Просто задам несколько вопросов?

Геннадия как будто ударили ногой в живот.

— Пожалуй, лучше не делать этого, — удалось ему выговорить. — Он… э-э… очень замкнутый человек и…

— Разумеется. Не надо было мне даже предлагать. — Девушка посмотрела на свои ноги. — Боюсь, меня иногда немного заносит, — добавила она. — Это очень нехорошо, правда?

— Давайте просто скажем, что к подобным вещам следует относиться с должным уважением, — услышал Геннадий сам себя. — И, безусловно, с осторожностью. Я никоим образом не хочу вас пугать, но это может быть… э-э… буду с вами совершенно откровенен, может быть довольно опасным. Для вас, я имею в виду. Если продвигаться слишком быстро, не зная правильных приемов и тому подобного.

— Ясно, — проговорила девушка. — Ой, мне действительно очень жаль. Просто я не думаю, в этом моя беда.

Геннадий сделал глубокий вдох. Интересно, то, что он видел, было слабым проблеском света? Или просто дырой в небесах, через которую вот-вот снизойдет катастрофа?

— Ну да ладно, право. А вы делаете успехи. Весьма удовлетворительные успехи. Однако поскольку вы уже так продвинулись, может, вам действительно следует на некоторое время перестать выполнять проекции самостоятельно? Как вы полагаете?

— Ой, совершенно правильно, — быстро отозвалась Мачера; она была похожа на ребенка, которому пригрозили, что сейчас отнимут его любимую игрушку, а потом добавили милосердное слово «если». — Конечно, меньше всего мне хотелось бы проявить безответственность. Я хочу спросить… вы не отказались бы помогать мне? То есть быть там, когда я выполняю проекции? Конечно, если это вас не затруднит. Если затруднит…

Геннадий тонко улыбнулся.

— Именно для того я и здесь, не так ли?

Глава четвертая

— Надеюсь, что сегодня я не умру, — пробормотал магистр Джуифрез, занимая свое место на десантном баркасе.

Он оглядел товарищей по судну, пятьдесят алебардщиков Пятой роты Фонда, и подумал, многие ли из них сейчас чувствуют примерно то же самое? Худой, нервный молодой капрал сжимал знамя Пятой роты, на котором было начертано: «Аскетизм и усердие». Вряд ли эти понятия могут считаться настолько вдохновляющими, чтобы люди с радостью шли за них на смерть, что, возможно, и к лучшему. Магистр Джуифрез не хотел, чтобы его люди умирали за что бы то ни было.

Надеясь отвлечься от столь гнетущих мыслей, он развязал лямки вещевого мешка и развернул полотняный сверток, где был запас пищи на три дня. Магистр Джуифрез не смог удержаться от улыбки: Алесция положила большой кусок его любимого сыра, несколько перченых колбасок (твердых, как камень, и ярко-красных; именно такие ему и нравились), краюху хорошо пропеченного ржаного хлеба, шесть луковиц, ножку цыпленка. Он поднял глаза и увидел, что солдаты наблюдают за ним. Магистр Джуифрез завернул полотно и завязал мешок.

Он захотел сказать: «Ну а что там у вас?», но, конечно, не смог. Магистр Фонда, бедняк в двенадцатом поколении, доктор метафизики и магистр филологии, не интересуется у своих солдат, что жены положили им в дорогу. Разумеется, нет. По понятным причинам. Он рассеянно улыбнулся и отвел взгляд. Странно, мы выступаем, чтобы вместе сражаться, может, даже умереть в обществе друг друга, а между тем у нас так мало общего.

Если подумать, это не так уж странно. О чем разговаривают обычные люди? Ведь не о текстологических вариантах «Эпифании» Мазии, или ошибочности моральной двойственности, или современных достижениях в искусстве контрминирования во время долговременных осад, или о проблемах растянутых линий снабжения в период долговременных зарубежных кампаний, или о ранней инструментальной музыке Дио Кезмана, или о вероятности снижения учетных ставок в объединенных банках Острова, или кто скорее всего станет преемником магистра Биехана на посту главного администратора Департамента здравоохранения и водных путей. Если отбросить все эти темы, о чем остается говорить? О погоде?