Пола Вольски - Великий Эллипс

— Я затем и живу, чтобы удовлетворять ваше любопытство, будьте добры, мисс Дивер, задавайте вопрос, на который вы жаждете получить ответ.

— У прямолинейности есть свои преимущества. Расскажите мне, что случилось на площади Ирстрейстер.

— А-а… — улыбка сошла с лица Гирайза. — Прогремело несколько небольших взрывов в разных местах, и повалил дым. Насколько мне известно, никто не обгорел, никого не разорвало на части и не пришибло летящими осколками. Хотя случилась большая паника, людей охватил ужас, все вопили, безрассудно метались. Мне пришлось, спотыкаясь, чуть ли не на ощупь выбираться с площади. Я, как видишь, выбрался живым. А многим, наполовину ослепшим, наполовину задохнувшимся от дыма, повезло меньше.

— Что с ними случилось? — она не была уверена, что ей действительно хочется знать.

— Думаю, попали в тольцинскую больницу. Я слышал, что один из участников Великого Эллипса — лиЗендорф, гецианский коннозаводчик — выбыл из гонок. Правда, ничего фатального.

— А что взорвалось?

— Тебе нужно название взрывчатого вещества, вес, цвет? В таком случае обратись к тому, кто планировал взрывы.

— Ну…

— Этот отвлекающий маневр некоторым принес пользу, тебе, например.

— Ты думаешь, я…

— Конечно, нет. Но среди участников есть грейслендцы, и мы знаем, что они из себя представляют. Этот их ослепительный, сотворенный молвой и пропагандой искусственный герой…

— Сторнзоф?

— Этот полубог…

— Я не могу представить, что он имеет к этому отношение.

— Не можешь? — темные брови Гирайза выгнулись дугой. — Ты так уверена? Ты настолько хорошо знаешь этого грейслендца?

— Я его совсем не знаю, но…

— Что «но»?

— После Тольца я практически не видела Сторнзофа, но в Глоше он оказал мне неоценимую услугу.

— Какую?

— Помог мне выпутаться из очень неприятной ситуации.

— Неприятной? Что значит неприятной? С тобой все в порядке? Что случилось?

— Благодаря ему, ничего не случилось. Этот Каслер Сторнзоф оказался не просто любезным, а замечательным…

— Он был замечательным ?

— И я не могу думать о нем плохо без каких-либо доказательств, и неважно, какой он национальности.

— Да, возможно, женские глаза слепит вся эта слава, и они не видят ничего, кроме золотого сияния грейслендца.

— Прошу, не опекайте меня так, Гирайз в'Ализанте. Вы и словом не обмолвились с Каслером Сторнзофом и вы ничего о нем не знаете.

— Напротив, я знаю, что он замечательный и что в твоем лице он нашел себе страстного защитника. Интересно, этот галантный главнокомандующий догадывается, как ему повезло?

— Да, так случилось, что он проявил галантность. Хочешь верь, хочешь нет, но в мире еще существуют честь, благородство…

— И для большей сохранности все эти ценности сосредоточены в пределах границ Грейсленда.

— Что от вас еще можно ожидать, кроме насмешки, господин маркиз. Это у вас лучше всего получается.

— Как раз наоборот. Я только хвалю вас за вашу мудрость и здравый смысл. Меня восхищают оба эти ваши достоинства.

— А меня всегда восхищают ваша смиренность, либеральность мировоззрений и ваши прогрессивные демократические взгляды, — сладко улыбаясь, съязвила в ответ Лизелл.

— Вряд ли эти достоинства из моего арсенала. Насколько я помню, вы часто критиковали мое отвратительное высокомерие, мой запредельный консерватизм и мою раздражающую игру в бывших Благородных.

— О, я была так по-детски нетерпима тогда. Такая незрелая, такая совсем зеленая, о чем вы мне неустанно напоминаете, непрерывно напоминаете.

— Возможно, уже не настолько зеленая, насколько либеральная и презирающая никчемные старомодные правила и условности, слишком свободная, чтобы терпеть ненавистные ограничения заурядных, банальных супружеских уз.

— Правда в том, что это ты счел меня неподходящей для брака и под этим предлогом разорвал помолвку.

— А что было разрывать после того, как ты сбежала из Ширина? Это ты сбежала, и эту правду нельзя отрицать, и разрыв — это только твое решение.

— Ты подтасовываешь не факты, а их смысл, — под маской преувеличенного спокойствия она прятала растущее возмущение. Он как всегда был абсолютно несправедлив, стоял на своем и не хотел понимать ее! — Не было никакого «побега», за чем ты делаешь из этого мелодраму. Мы расстались ненадолго, все это носило временный характер…

— Подумаешь, всего несколько месяцев, да?

— Шесть месяцев. Всего лишь шесть жалких, маленьких, ничего не значащих месяцев, только и всего, они бы пролетели в мгновение ока. Тебе просто нужно было подождать. Я верила твоим клятвам и заверениям. Мне даже в голову не могло прийти просить тебя о такой малости, как подождать. Но это оказалось не малость, и столь превозносимые чувства господина маркиза не выдержали простого испытания. И такой малости оказалось достаточно, чтобы поколебать постоянство его чувств.

— В тебе есть какая-то неиссякаемая тяга к самообману, страсть искажать и извращать прошлое почти до неузнаваемости, ты никак не можешь отказаться от своей уязвленной наивности. Со временем я понял, что ты очень искренна в своих иллюзиях и поэтому сейчас прилагаешь усилия, чтобы избавиться от заблуждений. Но есть еще и реальные факты. Примерно за две недели до назначенного дня свадьбы ты — уже девятнадцатилетняя и имеющая право распоряжаться своим наследством — неожиданно сообщаешь о своем намерении отправиться к какому-то Лактикхильскому ледяному шельфу и там пробыть неизвестно сколько…

— Да всего шесть месяцев!

— Напрасно я умолял тебя изменить решение…

— Умолял? Ты приказывал!

— Или хотя бы отложить на некоторое время свое путешествие…

— Я не могла отложить. Осень была уже на носу, через несколько недель пролив Каринги должен был покрыться льдом и до Лмая было бы не добраться, и всю экспедицию пришлось бы отложить, по меньшей мере, на год…

— Ну и что, случилась бы трагедия?

— Да, случилась бы, да, трагедия! Если бы я не отправилась на шельф в тот год, то замерзшие курганы открыл бы кто-нибудь другой. Может, даже Фласс Зиффи, этот разбойник. Если бы я не опубликовала отчет об экспедиции раньше него, то меня бы не пригласили читать лекции в Республиканском Академии. А если бы меня не пригласили, то я никогда бы…

— Не стала бы тем, кем ты стала сегодня. Да, я понимаю. Ты получила то, что более всего хотела. Ты могла бы стать моей женой и хозяйкой Бельферо, но что это в сравнении с личной славой?!

— Избавь меня от упреков и демонстрации своей праведности. Я могла бы быть и твоей женой, и самой собой. Именно ты поставил меня перед выбором. И если тебе не понравилось мое решение, извини, в этом виноват только ты.