О. Григорьева - Набег

— Из-за меня?! — вскрикнула болотница.

Кьятви печально покачал головой.

— Драккар не был готов, Латья не успел заделать щель. Был бой. Потом Бьерн увидел, что варги спускают на воду лодки, и приказал убивать всех… Чтобы никто не ушел и не позвал помощь с береговых деревень. Никто…

Кьятви все бормотал и бормотал, его голова клонилась ниже и ниже, голос слабел.

— Где Бьерн? — Айша обхватила его за плечи, не позволяя упасть, но старик не заметил ее прикосновения.

— Где Бьерн?!

— Песни валькирий. Они кричат… Нет, это варги. Они проклинают нас. Как много проклятий! Смотрите, смотрите — они кружат над нами! Черные, как вороны Одина. Прочь! Прочь, крылатые твари! — Он бредил, то и дело путая слова и заходясь кашлем. От кашля из раны на его груди толчками плескала кровь. Кьятви прикрывал рану рукой, кровь сочилась у него меж пальцев, стекала под рукав.

Глотая дождевые капли, Айша озиралась по сторонам, надеясь увидеть хоть кого-нибудь из хирдманнов. Однако тянущаяся из ворот усадьбы дорога была пустынна, а из-за холма поднимались в небо серые клубы дыма.

— Погоди, полежи пока. — Болотница осторожно уложила ослабевшего воина на траву лицом вверх, подоткнула полы шубы ему под колени, чтоб не разворачивались. Потом наскребла земли вперемешку с жухлой травой, сунула земляной комок старику под голову. Стоя на коленях, поглядела на его заострившийся нос, резко очерченные скулы, впалые глазницы. Кьятви еще дышал, но в глазах уже металось беспокойство обреченного.

— Слушай мой голос, — склоняясь над ним, прошептала Айша. — Нет ничего, только мой голос.

Хирдманн закрыл глаза, слабо кивнул.

На седой скале соколик поет, —

стараясь сдержать дрожь в голосе, запела заклинание Айша.

Соколик поет, соколицу зовет.А под той скалой голубок живет,Голубок живет, дом с голубкой вьет.У скалы у той человек стоит,Человек стоит, на гнездо глядит.Кабы он умел соколом летать,Кабы он умел соколицу звать,Кабы мог пойти он к себе домой,Кабы мог пожить с молодой женой.Да коня его серый дым унес,Да жену его старый князь увез,Да и дом его злой огонь спалил,Да не взять ему ни тепла, ни крыл.Так теперь ему целый век стоять,Целый век стоять, свою долю ждать.Так и ты, душа, не лети, легка,Так и ты, душа, подожди пока.Чтоб тебя, душа, в теле запереть,Я тебе, душе, стану песню петь,На засов запру соколиный путь,Чтоб тебе, душе, крылом не взмахнуть.Предо мной тебе той скалой стоять,Той скалой стоять, моей воли ждать…

— Я не понимаю, что ты говоришь, — перебил ее песню тихий шепот хирдманна. Кьятви перевалился на бок, закрыл глаза. — Прости.

Какой-то миг Айша колебалась, затем, решительно выдохнув, вскочила на ноги и побежала прочь от умирающего, вверх, на холм. Через десяток шагов она обернулась, на ходу выкрикнула:

— Жди!

Кьятви ее уже не слышал.

На вершине холма Айша остановилась. Отсюда она видела капище, расположенное прямо посреди лядины, и крепость рядом с ним, в перелеске.

Крепость была небольшой, — сам замок да пяток низких домов, — но хорошо укрепленной. Высокая насыпь огораживала ее со всех сторон, оставляя лишь узкий проход к воротам. Одни ворота, нынче распахнутые настежь, вели к капищу, другие выходили в лес и на дорогу к усадьбе. Чтобы добраться до них, враг должен был бы пройти вдоль стены, сооруженной из камней и подпирающих их столбов. Любого незваного гостя, идущего к главным воротам крепости, ожидал рой стрел или кипящая смола. Но нынче нападение было слишком внезапным, — главные ворота даже не пострадали. Зато сторожевая башня возле них полыхала вовсю, дым тянулся в затянутое серыми облаками небо. В дыму Айша заметила распластавшееся на маленькой площадке башни тело стражника, в спине которого торчали две стрелы. Одна, с темным опереньем, принадлежала Рюрику, владельца другой, длинной, с полосатым древком, Айша не знала. Возле горящей башни скучились жители ближней усадьбы, испуганно озирались на окруживших их воинов, жались друг к другу, ища спасения. Бабы прятали за спины детишек, прикрывали им лица подолами юбок. Даже издали, сквозь вой и треск пламени, болотница слышала заунывный детский плач.

По крепости сновали хирдманны, ныряли в дома, выволакивали оттуда добычу, перекликались, хвастаясь ею друг перед другом. Кое-где подле входов лежали мертвяки. Кольчуги и оружие выдавали в них воинов. Трупы усеивали и дорогу, ведущую в огороженное рвом и кольями капище. Ряды кольев замыкались, образуя круг. Внутри круга на четырех столбах покоилась крыша храма — ярко-красная, издали похожая на шляпку большого мухомора без пятнышек.

Перескакивая через торчащие из земли камни, Айша побежала к капищу. Звуки разбоя приближались, накатывали, ноздри защипал дымный запах. Обогнув ров и ограду, болотница выскочила на мощенную булыжниками дорогу. Ей навстречу попался кто-то из хирдманнов Харека — лохматый, с грязными полосами на красном лице и мечом, с которого стекала кровь. У пояса воина болталась набитая добычей котомка. Из ее развязанной горловины высовывалась резная рукоять медного ковша, скомканный клок пурпурной ткани и сапог из бычьей кожи.

Зыркнув на болотницу, воин вскинул было меч, округлил губы для победного крика, однако в последний миг признал и отшагнул, позволяя пройти.

— Где Бьерн? — спросила Айша.

Не расслышав, воин нахмурился.

— Где Бьерн?! — выкрикнула Айша. Не получила ответа, изменила вопрос: — Где твой ярл?!

Хирдманн неопределенно махнул мечом в сторону капища. С лезвия сорвались несколько темных капель попали на щеку Айше. Она вытерла их ладонью, схватила уже собравшегося продолжить путь воина за рукав.

— Там Кьятви! — тыча пальцем в сторону холма закричала она. — Там, за холмом!

То ли не слыша, то ли не желая слышать ее воплей хирдманн вырвался, зло фыркнул. От резкого движения из его котомки вывалился сапог, шлепнулся в дорожную слякоть. Оттолкнув болотницу, воин склонился, подхватил его, принялся запихивать обратно.

Понимая, что от одуревшего находника ждать не чего, Айша направилась к воротам капища. Ветер нес ей в спину клубы дыма от горящей вышки, в горле щипало, усталые ноги подкашивались, цеплялись за каждый бугорок. Перед воротами болотница перешагнула через мертвого воина в красной рубахе и меховой безрукавке. Он лежал на спине и безмятежно взирал в серое, истекающее влагой небо. Дождь покрывал моросью его лицо, вода скапливалась в запавших глазницах, струилась по щекам.