Энн Маккефри - Наследница Единорогов

Рафик нахмурился и весьма убедительно, по мнению Калума, изобразил человека, которого смертельно оскорбили и который с трудом удерживается от резкого ответа.

– Твой корабль, – продолжал дядя Хафиз, – теперь зарегистрирован как “Ухуру”; порт приписки – Кездет.

– А почему Кездет?

– Именно такой была первоначальная регистрация маяка, который вам удалось достать. Уничтожить все следы предшествующей истории этого маяка, в принципе, можно, но это крайне дорогостоящее удовольствие. Полагаю, вполне достаточно того, что можно получить электронные данные о трех перепродажах корабля. На корпус корабля уже нанесено соответствующее название; также произведены некоторые… скажем так, косметические изменения.

Калум поперхнулся.

– Все негодяи в Галактике регистрируются на Кездете, – возмутился Рафик. – Это известное логово воров, отщепенцев, лжецов и прочего отребья!

Брови дяди Хафиза поползли вверх:

– Дорогой мой мальчик! У моего скромного личного флота тоже регистрация на Кездете!

– Вот именно, – пробормотал Калум, но так тихо, что Хафиз его не услышал. Он ткнул Рафика в бок локтем, прикрытым белой многослойной тканью, надеясь, что это напомнит его товарищу о том, что с регистрацией на Кездете у них может возникнуть еще одна проблема.

– Кроме того, – продолжал Рафик, – так случилось, что у нас было… некое досадное недоразумение с патрулем Кездета. Одна из этих мелких, но досадных проблем с нарушением границ, которая может случиться и с лучшими людьми… однако, боюсь, их это раздосадовало.

Конечно, с точностью ничего сказать было нельзя, однако, скорее всего, Стражи Мира были все еще огорчены тем фактом, что, прежде чем сбежать с грузом титана, Рафик, Калум и Гилл вывели из строя их крейсер.

– В таком случае, – спокойно заявил дядя Хафиз, – у тебя есть прекрасный повод не возвращаться в порт регистрации, верно? А теперь вот что: ваши акции были проданы за… – и он назвал сумму, которая заставила Калума судорожно вздохнуть под его белыми вуалями.

Однако Рафику как-то удалось сохранить разочарованный вид:

– О, – печально протянул он, – но это, конечно, уже с вычетом твоей доли, дядюшка?

– Никоим образом, – ответил дядя Хафиз, – но я предлагаю взять не более двадцати процентов от общей суммы, которая, уверяю тебя, едва покроет мои расходы по… улаживанию бюрократической волокиты и выплате некоторых издержек.

– Вчера было семнадцать процентов.

– Задержка, – возразил дядя Хафиз, – увеличивает затраты. Какое счастье, что ты принял мудрое решение! Остается только завершить сделку. Если ты поклянешься на Трех Книгах чтить наше соглашение, тогда зови сюда Акорну и разведись с ней: я немедленно на ней женюсь, и вы сможете спокойно улететь.

Рафик выглядел крайне опечаленным.

– Если бы только все было так просто!.. – проговорил он. – Но я должен предупредить тебя, что вера хаддитов требует, чтобы между разводом и новым замужеством для женщины прошел хотя бы один закат и один восход…

– Я что-то не припомню такого в верованиях хаддитов, – жестко прервал его Хафиз.

– Это новое откровение Мулей Сухейла, – возразил Рафик. – У него было видение, в котором ему явился Первый Пророк, да будет благословенно Имя Его, и выразил беспокойство, говоря, что женщина, будучи слаба в понимании вещей и легко поддаваясь искушению, может впасть в невольный грех из-за слишком поспешного развода и нового замужества. Разведенная женщина должна провести одну ночь в молитвах, прося наставления Первого Пророка, прежде чем она сможет заключить новый союз.

– Хм-м… – неопределенно протянул дядя Хафиз. – Я бы не сказал, что эта юная редкость, ожидающая нас в саду, слаба в понимании сути вещей. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так быстро схватывал идею двойной бухгалтерии в отношении Федерации!

Калум снова поперхнулся, и Рафик наступил ему на ногу. Сейчас было не время обсуждать, подходит ли для Акорны то, чему ее учил дядя Хафиз.

– Однако, – заявил Рафик, – чтобы ты не тревожился, я сделаю кое-что получше, чем просто поклясться на Трех Книгах. Я поклянусь на этой Священной Книге Хаддитов, благословленной самим Мулеем Сухейлом и самой святой как для меня, так и для всех истинных верующих, – с этими словами он вынул из кармана какую-то книжечку и почтительно поднес ее к губам, после чего протянул дяде Хафизу на раскрытых ладонях. Дядя Хафиз отшатнулся от нее, как от змеи.

– Можешь клясться на этом, – ответил он, – а я поклянусь на Книгах Трех Пророков. Таким образом, каждый из нас окажется связан клятвой на самом святом, что для нас есть.

– Великолепная мысль! – ответил Рафик.

За этим последовали клятвы, весьма длинные и витиеватые, причем большей частью произносимые не на интерлингве, а на языке той культуры, которая была родной для Рафика и Хафиза. Калуму их речь казалась щебечущей перебранкой двух птиц, и он изрядно заскучал. Затем Рафик и Хафиз призвали в кабинет Акорну; она стояла совершенно прямо и неподвижно, скрытая облаком вуалей, пока двое мужчин обменивались все новыми и новыми трелями на своем птичьем языке. В конце церемонии Хафиз поцеловал верхнюю из Трех Книг, а Рафик снова коснулся губами своей непонятной книжечки (Калум начинал подозревать, что это просто записная книжка), после чего оба улыбнулись, словно были крайне довольны удачной сделкой.

– С твоего позволения, дядюшка, я сейчас отведу мою бывшую жену в отведенную для нее отдельную комнату, где она сможет начать свое молитвенное бодрствование. Я знаю, тебе не захочется откладывать финальную церемонию, – сказал Рафик.

– Поскольку я сам не являюсь нео-хаддитом, – возразил Хафиз, – я вовсе не вижу причин для подобной задержки.

– Я должен сообщить ее семье, что все было сделано достойно и в соответствии с положенным церемониалом, – возразил Рафик. – Это дело, затрагивающее мою честь, дядюшка.

Хафиз поворчал некоторое время, однако в конце концов отпустил их, получив заверения Рафика в том, что молитвы Акорны вовсе не помешают ее присутствию на свадебной церемонии, которая должна была состояться вечером.

– Только семья, – уверил он племянника. – Будут присутствовать только члены семьи и твой партнер.

Рафик выглядел удивленным:

– И ты преломишь хлеб с неверующим, дядюшка?

– Ты считаешь его членом своей семьи и доверяешь ему свою честь в лице своих жен, – ответил Хафиз. – В знак любви и уважения к тебе, мой дорогой племянник, я просто не могу не сделать этого.

Выглядел он при этих словах, однако же, так, словно только что проглотил что-то весьма неприятное.

– Что это все значит? – требовательно спросил Калум, как только они остались одни в уединенных комнатах второго этажа.