Александр Прозоров - Наследник

— Здрав будь, княже, — остановился в самых дверях обиженный Святогор. — Почто звал?

— Закрой дверь, брат… — попросил Вышемир, а когда княжич послушался, продолжил: — Скажи мне честно, брат, без лукавства. Злоумышлял ли ты супротив меня делом, словом или желанием своим? Не попустил ли ты хоть на миг такой слабости?

— Ты оскорбляешь меня, брат! — сделал несколько шагов вперед Святогор. — Никогда в жизни не помышлял я причинять тебе вреда и уж точно на деле ничего подобного не творил!

— Уверен ли ты в этом, брат? — вышел ему навстречу князь, вскинул руку: — Подожди, не отвечай! Сегодня поутру постельничий кашу мою отведал, прежде чем мне ее подать. И не успел я к трапезе приступить, как он вдруг слег с коликами в животе сильнейшими. Сие встревожило и меня, и знахарку жены моей, и заговор она над пищей прочитала. Тут же почернела еда, как оно при отравлении с чародейством случается. Знахарка сказывает, твой след в ворожбе имеется.

— Это неправда!

— И я так помыслил, брат, — кивнул князь. — Посему волхв наш мудрый ныне же по отраве и заклятию послание сотворит. На колдуна, чары наложившего, обратно проклятие отправит и свою силу к нему добавит. Сказывает Радогост, не выживет злоумышленник после сего. Но тебе, Святогор, я всяко беды причинять не хочу. Посему, брат, коли повинишься, не стану я обряда сего творить. Так замиримся, без урона.

— Пусть колдун сгинет! — невольно наложил руку на рукоять меча княжич. — Твори свое заклятие, Радогост. Все умение свое вложи, чтобы било насмерть!

Волхв молча подманил к себе отрока, скинул на пол рушник, достал из поясной сумки связанный в кисточку пучок трав, наложил на миску, повел рукой сверху:

— Ворон на кусте сидит, клюв точит, жизнь ищет, жертву стережет, черным глазом смотрит. Не видать тебе ныне жертвы, не звать ныне костяной чаши, не пить чужой жизни. Иди, ворон, в сон-траву, отдохни от труда тяжкого, скройся от света полуденного. Нет днем черному делу, нет днем воронову труду. Иди в траву, ворон усталый, слово чужое, дума недобрая, воля колдовская, проклятие мертвящее…

Трава тихо зашелестела, прислушиваясь к его словам. Радогост одними зрачками покосился на князя, еле заметно кивнул. Тот быстро прошел к одной из печей, открыл дверцу, подбросил тонкого хвороста на горсть слабо тлеющих угольков, раздул огонь и посторонился.

— Лети, ворон усталый, к хозяину своему. Неси, ворон, назад хозяину его слово, его думу, его волю, его проклятье… и наше пламя! — Волхв торопливо сунул травяной пук в топку. Сухие стебли мгновенно полыхнули, и Святогор невольно вскрикнул от сильной боли в руку.

— Стой, Радогост! — торопливо выкрикнул Вышемир.

— Продолжай!!! — еще громче заорал княжич, морщась от боли.

— Да уж все, поздно. Ничего не поменяешь, — закрыл дверцу волхв. — Покажи руку, Святогор.

Радогост внимательно осмотрел ладонь младшего сына покойного Всеграда, покрасневший палец, укоризненно покачал головой:

— Ведь учил же вас, учил нигде ногти свои и волосы не оставлять, сжигать, али в тайном месте прикапывать. Так ведь нет, все мимо ушей проходит! Мыслю я, кто-то ноготь твой украл и при варке зелья в яд добавил. Оттого и при ворожбе на тебя игла указала, и огонь, колдуну отправленный, тебя зацепил. И видится мне, княжичи, — отпустил он руку Святогора, — рассорить вас кто-то жаждет. Вместе вы сила, и Муром сила. А коли друг на друга ополчитесь, то и город ослабнет, легкой добычей чужакам станет. Не поленилось, вон, отродье, ноготь отыскать и след родича на порче оставить.

— Прости, брат. — Вышемир подошел ближе, положил руку Святогору на плечо: — Мысли дурные попутали… Я велю выпороть эту безумную знахарку!

— Ее-то за что? — вступился волхв. — Она все верно сказала, гнева не убоялась. Что гадание показало, о том и упредила. Вам же надлежит помнить, что ворогов у Мурома много, да и завистники в Русе великому князю немало дурного нашептывают. Ссорить вас будут стараться люди опытные, делая сие умеючи… Вам же надлежит о родстве помнить и друг друга держаться!

Святогор же в ответ просто обнял брата, кивнул и отправился прочь. За дверьми его ждали бояре Гродислав и Валуй, несколько простых дружинников: Журба, Веслав, братья Бесстуж и Благомир.

— Что случилось, княже? — мельком глянув в горницу, спросил Журба. — Никак, беда какая?

— Порча бродит у нас по городу в обличье человеческом, — ответил Святогор. — Собирайте отроков, други, да по улицам муромским пройдитесь. Где-то там, в граде нашем, человек ныне умереть должен. Внезапно, в муках, с язвами и ожогами. Узнать надобно, кто сие такой, откуда приехал, чем занимался, с кем дружбу водил?

— Сделаем, княже, — поклонились воины и поспешили исполнять поручение.

В горнице же болезненно поморщился Вышемир:

— Ты это видел, волхв?

— Что? — не понял Радогост.

— Дружинники. Они обеспокоились о Святогоре и примчались сюда защищать его от моего гнева! — Он скрипнул зубами и ударил кулаком по одному из опорных столбов: — Проклятье, это моя дружина или братняя? Кто из нас князь муромский? Кому они служат?

— Они служат тебе, княже. Но твоего брата любят. Он, хоть и юн, ни одной сечи не проиграл и крови большой при сем не допускал. Как же дружине его и не любить?

— Неправда, Радогост, — покачал головой Вышемир. — Они служат брату. И князем я остаюсь лишь до тех пор, пока ему не захочется другого.

— Княже… — укоризненно покачал головой волхв. — Ведь только что я сказывал, негоже вам с братом рознь затевать…

— А я что, с кем-то ссорюсь? — гневно перебил его Вышемир, еще раз ударил кулаком по столбу и быстрым шагом отправился в свои покои.

Зимаве было легко и приятно качаться на теплых волнах жаркого лета, несущего ее через долины, луга и озера под ярким, но бессолнечным небом. Но внезапно полет завершился — она оказалась на берегу ручья, спиной к знакомому ракитовому кусту, который не видела, но ощущала, а лицом — близко-близко к воде, в которой отражались березы, растущие кронами от темного неба вниз, к светлой земле. Там, в отражении, стояла ее мама в светлой, свежестираной рубахе, в которой ложилась спать в свою последнюю ночь. Она протянула руку, касаясь пальцами воды со своей стороны и сказала:

— Тебе пора, доченька. Тебя ждут.

Девушка вздрогнула и проснулась.

Снаружи было еще темно, однако в предрассветных сумерках через щели в стенах давно не чиненного овина уже можно было различить пустые столы с рассыпанной на них посудой, опрокинутые бочонки и двух мужиков, спящих между ними. Лесослав тоже еще посапывал, с головой завернувшись в кошму.