Людмила Астахова - Дары ненависти

Ознакомительный фрагмент

– Да, – ответила она и впрямь поджала нижнюю губу. – Отцовскую трубку.

– А! – Элейн понимающе усмехнулась. – Так и не простила мне, да? Я виновата перед тобой, дочь. Я так и не смогла полюбить тебя, ведь ты с самого рождения была слишком на него похожа. А его… его я тоже так и не смогла полюбить. Нет, не перебивай. Дай мне сказать. Я всегда знала, что ты выберешь для себя путь, подобный его пути, и однажды явишься, так же как он, в мою жизнь и сломаешь ее. Что бы я ни делала, мне не изменить то, что решили боги. Им угодно было возродить Сэйварда эрн-Кэдвена в тебе, сделать его наследницей… так бойся же кончить, как он!

– Вы пророчествуете, матушка, или проклинаете? – сухо спросила Грэйн, изрядно задетая ее словами. Право же, подозрения насчет истинных чувств матери к отцу жили в Грэйн всегда, но никак не ожидала она, что Элейн их вот так просто подтвердит. – Итак, вы не любили моего отца. Прекрасно. Отчего же тогда вы стали его женой?

– Милостивая Глэнна, дочь! Уж не думаешь ли ты, что мое согласие кого-то интересовало? – мать зло прищурилась. – Он явился к нам в дом, звеня палашом, овеянный славой и пропахший порохом и кровью своих побед, и чуть ли не прямо приказал: «Эй, ты, торгаш! А подай-ка мне вот эту!» Кто был мой отец, чтоб отказывать благородному эрну, посвященному Морайг и герою битвы в заливе Брэнгви? Жалкий купчишка всего лишь. И кто была я? Красивая, но дешевая подделка под его высокородную возлюбленную, которой он так романтично поклонялся. Такая партия, такой случай! А потом – всего лишь месяц в этом унылом бесплодном Кэдвене, месяц с незнакомцем, удравшим при первом же звуке военной трубы! И беременность, и ты… И он – наездами, налетчик, а не муж. И едва лишь я начала действительно привыкать к такой жизни, как он вдруг оказался предателем и трусом, осужденным и проклятым всеми, мертвым притом!

– Мой отец не был предателем!

– А мне-то какая разница, Грэйн, предатель он или оболганный герой? – Элейн коротко рассмеялась. – Он появился в моей жизни и разрушил ее. И то же теперь хочешь сделать ты! Оставь меня, Грэйн эрна Кэдвен. Вашей породе неведомо слово «милосердие», но все же попытайся понять. Я не хочу твоей помощи, меня не нужно защищать. Оставь меня и ступай своей дорогой. Здесь, с моей Бэйни и ее мужем, я наконец-то обрела дом и покой. Большего мне не надо.

– Он ведь обобрал вас, сударыня, этот ир-Кэйлен.

– Разве у нашей семьи оставалось хоть что-то, что можно было забрать? – она поморщилась.

– Ну, как же, – холодно напомнила Грэйн. – Ваше приданое ведь не было конфисковано. Пакгаузы, сударыня.

– Они же сгорели почти сразу, – Элейн пожала плечами. – Право, это просто смешно.

– И впрямь смешно, матушка. Смешно, что купеческая дочь помнит о пакгаузах, но совсем забыла о земле, на которой они стояли. Склады сгорели, да, но земля осталась. Наше единственное наследство, которое ир-Кэйлен прибрал к рукам. Вы можете считать что угодно, но я полагаю, что ваш зять изволил обобрать меня. Я отдала Локке три пятилетия и теперь вправе распоряжаться собственностью, как если бы была мужчиной. Поэтому я потребую у почтенного Терлака подробного отчета, как именно он все эти годы управлялся с последним достоянием вдовы и детей капитана эрн-Кэдвена. Немедленно. И ваше положение в этом прелестном доме здесь совершенно ни при чем! – Грэйн встала и коротко склонила голову в очень официальном поклоне. – Полагаю, нам с вами больше нечего обсуждать. Прощайте, матушка. Рада была повидать вас.

Сказать по чести, Грэйн было мерзко и стыдно, так, словно она по собственной воле полезла в переполненную уборную за оброненным золотым да так ничего и не нашла, лишь извозилась в дерьме по уши. В общем-то, так оно и было. И осознание того, что немалая часть этого дерьма – твое собственное, ничуть не утешало, а делало ситуацию в целом еще гаже. Да, попытка лаять по-собачьи вполне удалась, но чем тут гордиться? Разве отец не сплюнет презрительно, буде доведется ему из Чертогов Оддэйна услышать, как старшая его дочь измеряет величину семейного долга в монетах и ассигнациях? И что с того, если иного языка шавки-Кэйлены просто не понимают? Тявканье от этого благородней не станет!

Однако раз уж ввязалась в драку, изволь довести ее до конца. С такими вот мыслями Грэйн и отправилась в кабинет почтенного зятя. Матушка может сколь угодно долго именовать свою жизнь достойной, но посвященная Локки Грэйн уже стоит по меньшей мере на одну ступень выше безземельной вдовы предателя, а потому только ей теперь решать, что достойно, а что – не слишком.

Обращенное на саму себя чувство вины и гадливости требовало действий – сейчас, немедленно! – и потому девушку отнюдь не порадовал тот факт, что ир-Кэйлен не осмелился запереться в кабинете. Ну что стоило ему защелкнуть замок и придвинуть к двери какой-нибудь комод! Грэйн разнесла бы преграду в щепки, дала бы выход ролфийскому бешенству и вновь обрела хладнокровное душевное равновесие. Но дверь оказалась даже приоткрыта, а значит… Значит, вместо мебели придется бить зятя. Мало что истинные ролфи уважают во врагах, но доблесть ценят издревле. И у бьющихся до последнего отважных противников всегда было гораздо больше шансов сохранить жизнь и даже свободу, чем у трусов, малодушно спускающих флаг. Сколько кровавых расправ над сдавшимися без боя пленными хранят ролфийские предания! Не меньше, пожалуй, чем рассказов о почестях, оказанных доблестным врагам. Посмертных почестях, разумеется. Но к Терлаку ир-Кэйлену все это ни в коей мере не относилось: он не был ни врагом, ни другом, ни даже мерзкой гадиной, вроде подлых шуриа – да будет проклято навек их поганое племя! – а был всего лишь паразитом, наподобие блохи или кишечного червя. С паразитами не воюют, их просто давят.

Так и Грэйн не стала миндальничать и плести кружево долгих речей, полных намеков и угроз. Рыпнувшийся было по глупости угощать «любезную сестрицу» драгоценной заморской кадфой[13] ир-Кэйлен был сперва фигурально, а затем и буквально взят за горло. Кадфа пришлась кстати. Добыть сей сугубо имперский напиток в Ролэнси можно было лишь контрабандой и за сумасшедшие деньги, которых у средней руки купца вроде ир-Кэйлена водиться не могло, следовательно – контрабандой потихоньку приторговывал он сам. Законы Вилдайра Эмриса контрабандистов приравнивали к пиратам, а пойманных, да еще и с поличным, власти вешали безжалостно и быстро. Вконец освирепевшая Грэйн, пожалуй, и отволокла бы зятька в ближайший участок лично, держа за шкирку: собаке – собачья смерть! Но остановило ее все же не столько нежелание увидеть Эбэйн вдовой, сколько понимание, что два осужденных преступника в одном семействе – это уже слишком. Так что пришлось ограничиться родственным внушением: подняв гаденыша за глотку, приложить об стену и вылить ему на голову весь кувшин черной, как душа пройдохи, «имперской смолы», а когда он упал и заскулил, пресмыкаясь, от всего сердца добавить сапогом по ребрам. Отведя душеньку, Грэйн быстро обыскала кабинет ир-Кэйлена и почти сразу же нашла интересовавшие ее бумаги.