Валентин Маслюков - Потом

— Поставишь короб, — неумолимо продолжала Золотинка, — и как бы невзначай закрой ворота, так чтобы сторожа не видели караульню из тюрьмы. А если кто вздумает подняться наверх, замешкай на лестнице и не пускай. Если все будет, как надо, я мигом управлюсь.

— А я? — жалко вымолвил Поглум.

— И ты управишься.

— Я останусь? Ты уйдешь, а я останусь?

— Да, ты останешься. Здесь можно жить.

Поглум приоткрыл пасть, словно хотел возразить, но из этого вышел один только судорожный, протяжный вздох и ничего более вразумительного… Он понурился.

— А ты… не боишься Рукосила?

— Боюсь.

Снова он задумался и кусал коготь. Золотинка не мешала его тягостным мыслям.

— А какие медведи тебя нравятся? — вскинул он вдруг голову, словно припомнив нечто обнадеживающее.

— Веселые, — отрезала Золотинка.

Несчастная морда Поглума вытянулась еще больше.

— И неунывающие, — добавила она, завершая удар.

Бедняга уж задохнулся, приоткрыв пасть. На грязную щеку его покатилась слеза. Золотинка закусила губу: нельзя было поддаваться жалости, если она хотела довести до конца это безжалостное дело.

— Веселые и неунывающие? — смутным голосом переспросил медведь.

— Именно так, — подтвердила Золотинка.

Поглум отвернулся. Золотинка хранила жестокое молчание… По малом времени он шевельнулся, с некоторым усилием как бы возвращая себе задор… обратил к Золотинке искаженную горем морду и судорожно оскалился, а потом неуклюже подпрыгнул. И еще подпрыгнул, прихлопывая себя по ляжкам. Тусклая пыль, от которой голубой мех делался грязно-серым, вздыбилась облаком — Поглум давно себя не выбивал. Тучи пыли окутали и Золотинка, сначала она держалась, потом зачихала и прикрылась.

— Не беспокоит? — со слезами на глазах хохотнул Поглум. И запрыгал еще шибче, словно поднявшийся на дыбы диван. Осыпая себя гулкими колотушками, он повернулся задом, выставил ошеломляющих размеров гору с глубоким ущельем посередине и пукнул губами. Очень похоже.

И от этой несусветной дури, от этих дичайших глупостей Золотинка против всякого ожидания хихикнула. Она успела с собой справиться и, когда Поглум повернулся, встретила его суровым взглядом.

— Простите, я вам не повоняю? — промямлил он, жеманясь.

Золотинка имела жестокость отвернуться.

Тогда Поглум двумя скачками перебежал на ту сторону.

Она опустила глаза.

Тогда Поглум распластался по полу, уподобляясь плохо выделанной шкуре, и заглянул снизу.

Золотинка ощущала, что сейчас вот что-то лопнет внутри и она расхохочется. Она закрыла глаза и сцепила зубы. Поглум легонько толкнул ее скрученной, как пружина, железкой, которую вытащил из соломы:

— Простите, это вам не украшает? — послышался вкрадчивый голос.

Золотинка крепилась.

Перекореженный прут, служивший прежде путами, бесцельно мотался под носом у Золотинки… Поглум тяжко вздохнул и отбросил его прочь.

— Ты все хорошо запомнил? — сказала Золотинка. — Что нужно сделать? Если что не так, Зык меня растерзает, делай, как я сказала. Когда разнесешь узникам хлеб, забрось сюда пустой короб, я в него спрячусь, а ты унесешь.

Ночью Поглум плохо спал, что бывало с ним крайне редко, вставал и как-то неуверенно, пошатываясь, ходил пить. Золотинка наблюдала за ним из-под ресниц, но не шевелилась. Она тоже почти не спала в эту ночь. И так они ворочались, вздыхая поочередно, и друг от друга таились. И раздавался в скребущейся крысами тишине горький, неведомо чей голос: веселые, значит… неунывающие…

Под утро уже — на земле, наверное, настал день — Поглум опять поднялся и долго смотрел на притворно спящую девушку. Бережно принял ее на лапы, погрузил в необъятную свою грудь, лохматую и жаркую, как печка, и двинулся по подвалу, тихонечко раскачиваясь.

— У-у-у-у… — слабенько завывал он. — Спит малышка маленькая. Маленькая малышка малюсенькая. — Горючая слеза пала на Золотинкину щеку. — Маленькая-маленькая малышка спит, — шептал Поглум, покачиваясь, и снова ожигала Золотинку медвежья слеза. Она не просыпалась, затаившись изо всех сил. Поглум на время смолкал и только ходил взад-вперед, укачивая на руках девушку. Снова потом начинался едва разборчивый шепот: — Росточка какого?.. Росточка маленького. Маленького росточка? О-очень маленького… Вот как, вот как! — укачивал он Золотинку и только не решался подкидывать, чтобы не потревожить сон.

Как ей хотелось открыть глаза и сказать: вовсе не такая уж маленькая, как ты себе воображаешь! Вместо этого Золотинка должна была изображать из себя бесчувственную куклу. И медведь не возненавидел ее за это! Не отбросил с презрением! Удивительно. Загадка медвежьего сердца.

Мокрым мягким языком облизал он лицо, а потом, словно отмытую вещь, протер насухо мохнатым, как щетка, локтем. И снова тихонечко двигал, укладывал и переукладывал в огромных, но ловких лапах, таких удобным и теплых. И бормотал, бормотал, бормотал… все чего-то себе бормотал. С тихими приговорками положил он ее в обширную вмятину на соломенном ложе, где прежде лежал сам. Вздохнул расслабленно и умиротворенно…

Убаюканная, Золотинка и вправду уснула. На щеках ее сохли слезы — свои и медвежьи.

Она проснулась, смутно сознавая, что опаздывает: обход уже начался, подземелье огласилось обычным невнятным гамом. Возле раскрытой настежь решетки стоял пустой короб. Поглум выполнил уговор.

Чутко прислушиваясь к неблизким как будто голосам, Золотинка торопливо умылась в затопленном подвале, натянула постиранное вчера и еще влажное платье — то, что от платья осталось, а потом без промедления опрокинула короб, чтобы вытряхнуть из него крысу. Ящик оказался меньше, чем это представлялось на глаз, она едва в нем поместилась, скорчившись в три погибели, и не без труда изловчилась задвинуть над собой крышку.

В неловком положении затекли ноги, беспокойно было на сердце, и Золотинка находила, что ожидание затягивается. Но Поглум не подвел и на этот раз. Послушалась грузная поступь, медведь заглянул в короб, где утеснилась Золотинка, и без единого слова снова задвинул крышку. Замкнутая в темном узилище, Золотинка ощущала каждый шаг медведя собственными боками, но все равно потеряла счет и сбилась, плохо представляя, где идут. И только понимала, что Поглум сначала нес, а потом опустил ящик на землю. Уже? удивилась Золотинка и услышала над головой шепот:

— Сяду на пенек, съем пирожок! — дрожащим голосом произнес медведь.

Понятно, что Золотинка отвечала шепотом, ведь это было их внутреннее, семейное дело, оно никак не касалась шнырявших по темнице сторожей.