Руслан Шабельник - Песнь шаира или хроники Ахдада

Во дворе, пока светлом дворе сидела Зайна - дочь Пайама, чье имя означает "красавица". Зайне шел тринадцатый год, совсем скоро она превратится в женщину.

При виде отца, с барашком, Зайна проворно отвернулась и закрыла себе лицо руками.

- О, батюшка, мало же я для тебя значу, если ты водишь ко мне чужих мужчин.

Пайам не сразу сообразил, о чем говорит дочь.

- Мужчин? Каких мужчин?

Ох, Аллах свидетель, зря, зря он позволял общаться Зайне со старухой - невольницей с далекого севера, что одно время жила в доме Пайама. Знал же, старая - колдунья. Потому и продал.

- Где ты видишь, дочь моя, чужих мужчин?

- Этот барашек, что с тобою, не кто иной, как заколдованный юноша.

- О горе мне, горе! - вскричал расстроенный до крайности Пайам. - Аллах, за что, за что наказываешь! Моя дочь, моя единственная дочь, и разум покинул ее.

- Не кричи, батюшка, и не кори тому, кто выше нас, - отвечала Зайна. - Этот барашек - заколдованный юноша, но я могу его расколдовать. Подай чистую чашку со свежей водой.

Убитый горем и снедаемый любопытством Пайам вошел в дом, а вернулся оттуда, неся то, что просила дочь.

Зайна взяла чашку, произнесла над ней какие-то слова, а затем брызнула на ягненка, говоря:

- Если ты баран по творению Аллаха великого, останься в этом образе и не изменяйся, а если ты заколдован, прими свой прежний образ с позволения великого Аллаха!

Пайам моргнул. А барашек вдруг встряхнулся и стал человеком.

27.

И еще раз ахдадская ночь или путешественница

Визирь Абу-ль-Хасан кутался в теплую ткань джуббе. Джуббе ему поднес в подарок один из караванщиков еще в прошлом году; и каждый раз, покидая дом холодными вечерами, Абу-ль-Хасан благодарил Аллаха, надоумившего просителя на этот подарок. Верблюжье, а верхняя ткань радует глаз затейливой вышивкой и яркими красками.

Рядом мелко трусился огромный Джавад. Замерз что ли? Так на евнухе тоже теплая фарджия.

- И где эта ваша змея?

Абу-ль-Хасан знал - Джавад не станет беспокоить зря. Змея есть. Всем мерещиться не может - стражники трусились здесь же, за спиной. Знал, но молил Аллаха, чтобы все это оказалось дурной шуткой. Ну зачем, зачем Абу-ль-Хасану змея, выползающая из дворца. Мало ему пропажи сына султана! Копья, копья с отрубленными головами высились недалеко - у центральных ворот. А у султана Шамс ад-Дина много копий, а у ворот много места...

Разум Абу-ль-Хасана улетел так далеко, что он не услышал шуршания за спиной, а когда услышал, черное, чешуйчатое тело уже проползало мимо.

И хоть визирь был подготовлен словами Джавада, увиденное потрясло его, и прибавило еще заботу к его заботам.

Черный хвост уже втягивался в один из переулков.

- Скорее, - холодные пальцы Абу-ль-Хасана сжали дрожащий локоть Джавада. - За ней!

28.

Продолжение рассказа о поваре Пайаме, дочери его Зайне и о барашке

- Воистину, нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммад пророк его! - повар Пайам не без удивления наблюдал юношу, что сидел на полу его дома и не без удивления наблюдал Пайама.

На молодом человеке переливались богатые одежды, а высокое чело уже опоясала чалма. И был он подобен свежей ветке и чаровал сердце своею красотою и умы своею нежностью, так что Пайаму пришли на ум слова поэта:

Когда б красу привели бы, чтоб с ним сравнить

В смущенье бы опустила краса главу.

И если б ее спросили: "Видала ли ты подобного?"

То сказала б: "Такого? Нет!"

- Кто ты, господин? - осмелился обратиться Пайам, ибо было видно, что сидящий перед ним благородного происхождения. - Как твое имя и как во имя Аллаха милостивого и милосердного ты очутился у меня в доме в образе барашка?

Юноша помотал головой, словно отгоняя тяжелые думы.

- Если позволите, я отвечу с конца. Последнее, что помню, это, как я засыпал у себя в постели, затем что-то произошло, и я почувствовал, что у меня четыре ноги и ни одной руки, а вместо пальцев - копыта, и я хотел воззвать к Аллаху милостивому и могучему, но горло всякий раз рождало блеяние. И если бы не вы, милостивый господин, и не ваша прекрасная дочь, ходить бы мне в шкуре ягненка до скончания времен.

При последних словах, Зайна опустила глаза и кожа на лице девушки стала красной.

- Воистину, господин, окончание времен для тебя было ближе, чем ты думаешь, ведь не далее, как сегодня ночью я должен был зажарить твою печень, дабы отнести ее заказчику.

- Воистину, на все воля Аллаха, мы уходим от него и к нему же возвращаемся, и если не настал положенный срок, Аллах убережет нас! Тогда я вдвойне обязан твоей прекрасной дочери - за то, что она меня расколдовала и за то, что спасла от смерти!

Зайна еще ниже опустила глаза.

- Воистину, это правда, господин мой. И еще одна правда в том, что своим умением Зайна спасла и меня, ведь я чуть было не пролил кровь своего брата - правоверного.

- Выходит, мы оба обязаны тебе, прекрасная девушка.

- Если позволено мне будет говорить, - ответила смущенная Зайна, - на все воля Аллаха, это он привел вас в наш дом, и с его позволения и его именем я сняла с господина заклятье.

- Воистину, сегодня ты выступила рукой его, и воистину - скромность - лучшее украшение женщины. Но что же мы стоим (а юноша уже стоял на ногах) поспешим же скорее к моему отцу! Клянусь Аллахом, обрадованный моим возвращением, он тотчас же устроит пиры, и будет кормить бедных, и нуждающихся, а вас вознаградит величайшими ценностями из своей сокровищницы.

- Поспешим! - подхватил Пайам. - Однако, господин мой, ты так и не назвал своего имени. В какой из домов нам стоит отвести тебя. Куда в эту ночь войдет радостная весть.

- Знайте же, мое имя Аль Мамун и я не кто иной, как сын Шамс ад-Дина Мухаммада - султана города Ахдада!

При этих словах Пайам упал на колени и протянул руки, благодаря бога.

- Нет бога, кроме Аллаха и Мухаммад - прок его! Будь благословенная эта ночь среди тысячи ночей, а наш правитель среди тысячи правителей. Аллах уберег меня от участи убийцы сына правителя и наградил спасением его! Поспешим, поспешим же во дворец!

29.

И еще раз ахдадская ночь

Черная чешуя шелестела по песку.

И звук этот далеко разносился тихими, ночными улочками Ахдада.

Шум ветра.

Шелест чешуи.

И...

- Спите покойно, жителя Ахдада! В Ахдаде все спокойно!

Абу-ль-Хасан каждый раз вздрагивал при крике Муфиза, и Джавад вздрагивал, стражники - те дрожали не переставая.

Кто не вздрагивал, так это - змея, спокойно волочащая длинное тело извилистой вязью улиц. Или правы некоторые мудрецы, утверждающие, что змеи не имеют слуха.

Когда не дрожал, визиря Абу-ль-Хасана занимали мысли. О-о-о, скакуна мыслей, когда он понес, не укротить и самому опытному наезднику. А у Абу-ль-Хасана понес, да и как не понести, когда из дворца, самого дворца выползает змея! И не просто змея, а настоящая царица змей! В состоянии ли эдакая гадина слопать, скажем... человека... мальчика... сына... копья, копья у ворот неотвратимой карой Аллаха преследовали Абу-ль-Хасана. Дорога мыслей, имея разное начало, неизменно сворачивала к ним.