Гленда Норамли - Звезда надежды

— Женщина, — ответила Керис, подчеркнув это слово, — не едет.

Интересно, узнает ли он ее. Теперь он посмотрел на девушку внимательнее. Его взгляд задержался на метательном ноже и колчане, потом переместился на лошадей. Переправные кони… Это явно заставило его задуматься и попытаться понять, кто она такая. Но проводник быстро утратил интерес и снова взглянул на Портрона.

— Ты леувидец? — спросил он.

— Да.

— Какие припасы у тебя с собой?

— Мешок вяленого мяса и рыбы. Два круга твердого сыра. Мешок муки для лепешек и сушеные фрукты. Смесь конских бобов с овсом для коней — правда, всего один мешок.

— Этого достаточно. Приезжай сюда, к пруду, — он показал за свою палатку, — на восходе солнца. И никаких мантий, колокольчиков и ярких шелков, пожалуйста. — Кивнув на прощание, человек снова улегся и надвинул на глаза шляпу.

— Ах… — Портрон откашлялся, — могу я узнать твое имя, паренек?

Керис усмехнулась, услышав, что мастер Обсидиановые Глаза назван пареньком, но тот не обратил на это внимания.

— Сторре. Даврон Сторре. А как зовут тебя, наставник?

— Портрон Биттл, к твоим услугам, из ордена Посвященного…

Суровые глаза еще раз выглянули из-под полей шляпы.

— Можешь сколько хочешь совершать в дороге кинезис, наставник Портрон, но ко мне с этим не приставай. Понятно?

— Ах, конечно, как пожелаешь, хотя почитание Создателя никогда не может… — Глаза исчезли под решительно надвинутой шляпой. Портрон моргнул и попятился.

— Думаю, тебе попался крепкий орешек, наставник, — заметила Керис, когда они повернули коней. — Уж он-то не станет тебе собеседником в дороге.

— Увы, боюсь, что ты права, — вздохнул Портрон. — А ведь паломничество продлится два или три месяца. Надеюсь, его сердце не так черно, как его глаза. — Потом наставник покорно пожал плечами. — Ах, все в воле Создателя, да будет благословенно его имя. Если моя судьба — добраться до обители, я туда доберусь. Но как насчет тебя, дитя? Какого из проводников, направляющихся во Второе Постоянство, ты выберешь?

— Того, который отправляется раньше остальных, — решительно ответила Керис. Она понимала, что любой из проводников может ее узнать, но все же надеялась, что такого не случится: ее лицо было не из тех, которые запоминаются. Что же касается Игрейны и Туссон — при всех своих замечательных качествах они тоже ничем внешне не выделялись. Вряд ли кто-нибудь вспомнит, что это лошади Пирса Кейлена.

Керис обошла всех проводников, направляющихся во Второе Постоянство — их оказалось шесть, — и никто из них ее как будто не узнал. Двое возмутились, что у девушки переправные кони, третий попытался их у девушки купить, а четвертый сообщил Портрону, что женщина, едущая на такой лошади, — угроза Порядку, и поинтересовался, что наставник собирается предпринять по поводу такого безобразия. Пятый, считавший, что получить достаточный доход он сможет, только набрав десять паломников — Керис была десятой, — и собиравшийся отправиться в дорогу через день, предпочел ничего о конях не говорить; поэтому девушка попросила его включить в список товарищества имя Керис Керевен, после чего они с Портроном отправились искать место для лагеря.

Вечером, пока Портрон экспромтом читал проповедь о соблюдении Закона собравшимся вокруг него путешественникам, Керис отправилась на поиски храма. Она не так стремилась совершить вечерний кинезис, как купить пропуск паломника; к тому же девушке хотелось помолиться за Шейли. Да и за себя тоже: она нуждалась в прощении Создателя за то, что покинула умирающую мать.

«Ты сделала это для себя, Керис Кейлен, — твердила она себе. — Признайся. Потому что не могла вынести мысли о замужестве с кем-то вроде Харина Маркла; потому что не могла смириться с перспективой всю жизнь прожить в доме Фирла, особенно если он женится на этой надутой идиотке Фресси Лиз. Ты позволила Шейли уговорить себя потому, что тебя это устраивало…»

Керис сморщила нос в попытке удержать слезы. Она определенно себе не нравилась. И особенно взрослой она себя не чувствовала тоже.

Девушка не была уверена, что посещение храма облегчит ее душу, — давно укоренившееся недоверие к навязываемой церковью необходимости подчиняться Закону заставляло ее смотреть на кинезис и на благословение Создателя с глубоким скептицизмом, — но она все равно туда направилась.

Она легко нашла храм и купила пропуск в конторе; вечерняя служба уже началась, и молящиеся стояли на коленях на голой земле снаружи: здание было набито битком. Керис присоединилась к прихожанам, приняв позу почтительного внимания — оба колена на земле, спина выпрямлена, ладони лежат на бедрах. Керис нашла, что снаружи даже лучше, чем внутри храма: земля мягче каменного пола и можно смотреть по сторонам, если станет очень скучно. Мимо проходили разные люди, да и фасад храма оказалось интересно рассматривать. Здание было ярко раскрашено, как и все церковные строения; стены его покрывали фрески, изображающие Посвященных, побеждающих Приспешников. Особенно четко оказались прорисованы руки добродетельных мужей, Делающих ритуальные жесты кинезиса в сторону Приспешников. Керис, правда, усомнилась, что так можно разогнать порождения Хаоса, но рассматривать картины все равно было любопытно.

Когда девушка присоединилась к молящимся, наставник как раз читал священные изречения — как и следовало ожидать, из Книги Паломников. Из храма доносился приятный запах жасминового масла: это благовоние всегда использовалось во время вечернего Припадения к Стопам.

«И сказал Создатель Посвященному Батозе: „Да отправишься ты и все твои чада и домочадцы единожды в жизни поклоняться храмам моим и прочим святым местам через всю Неустойчивость, ибо только такое паломничество позволит тебе войти в жизнь вечную и отведать яств от щедрот Порядка“. И возразил ему Посвященный: „Но ведь опасность будет грозить жизни моей, и детям моим грозить будут ужасные клыки Хаоса“. И ответил ему Создатель: „Есть у вас выбор, но говорю тебе: ни муж един, ни жена едина не воссядут за пиршественный стол в чертогах Порядка, покуда не свершат они трудный путь в дальний храм; лишь младенцам, коим двадцати зим не исполнилось, прощу я грех невольный“.

«Что за идиотский ломаный язык, — мрачно подумала Керис. — И почему это добродетельные церковники никогда ничего не говорят понятно?»

Ответ пришел сам собой: «Может быть, если бы все было сказано ясно, мы бы поняли, какая это чушь. С какой стати нам рисковать жизнью ради спасения души? Это же бессмыслица, а Создатель не должен быть нелогичным».