Томас Сван - Зеленый Феникс

Гнев сменился на лице мужчины удивлением. Голубые глаза широко раскрылись, в них была боль. Наконец он заговорил, и его голос зазвучал, как низкая, чуть резковатая музыка. Это было так не похоже на сдержанную, размеренную речь кентавров или на гортанное бормотанье фавнов.

– Ты правильно сделал, что похоронил его.

– Я не прочел молитву. Я не знал, какая молитва подходит воину.

– Я и сам не очень разбираюсь в молитвах. Да он и не нуждается в них.

– Он был твоим другом?

– Он был моим отцом.

Кукушонок знал, что значит потерять отца.

– Моя мать разучила со мной стихи, – сказал он неуверенно. – Я не очень понимаю, о чем они, но для него они могут подойти. Прочесть их?

– Да.

Пурпурно то, что вдали.Гиацинты холмов,Мурексы тирские.Пурпурно только далекое.Вянут фиалки в руке.

Мужчина не произнес ни слова и стоял совершенно неподвижно. Может, он был недоволен? Звенящая тишина становилась все более напряженной.

– Мне нечего было ему дать, чем бы он мог расплатиться с Хароном. Только амулет из халцедона. Это была птица.

Кукушонок по-прежнему стоял на коленях, начиная ощущать в них боль, но теперь он уже боялся подняться – боялся впервые. Он ничего не мог прочесть в этих голубых, внимательно смотрящих на него глазах. Но ему и не нужно было вставать. Руки подхватили его, и он взлетел вверх, будто поднятый внезапно набежавшей волной. Он подумал: «Я прочел над его другом не те стихи и оставил ему не тот дар. Он собирается принести меня в жертву Харону». Но мужчина не убил его, а обнял. Кукушонка никто никогда не обнимал, кроме матери. Может, у мужчин так принято? У фавнов – да, но они не настоящие мужчины. Хорошо, что его не будут убивать. Хорошо, что кто-то захотел обнять его – большого, неуклюжего мальчишку, хотя рядом с этим великаном он казался всего лишь карликом. Кукушонок, несмотря на то, что у него уже почти трещали ребра, крепко обнимая мужчину, прижался к его лицу – не бородатому, но заросшему колючей щетиной, и вдохнул запах земли, смешанный с запахом моря.

А затем услышал свое тайное имя:

– Зимородок.

Глава II

Эней был мертв, Асканий не хотел жить. Неужели действительно нет иных богов, кроме безжалостной, коварно усмехающейся Фортуны?[40] Каждая битва неизбежно должна быть проиграна, города построены лишь затем, чтобы их сожгли, а герои рождены, чтобы умереть, будто простые крестьяне, и вечно бродить среди теней?

Годы тянулись за ним, как тянутся водоросли за старым кораблем…

Падение Трои, смерть матери в огне кровавой бойни. Море, как сладкоголосые сирены,[41] завлекающее изгнанников порывами ветра и пенящимися волнами; море, носившее их целых пятнадцать лет вдоль суровых берегов, подгоняя штормами. Повелительница пчел, встреченная так поздно и потерянная так быстро, как Бонус Эвентус, которого она любила. Поражение, изгнание, потери. Но всегда рядом Эней…

Было и хорошее – надежда, как феникс, восстающая из пепла. Щедрость короля Латина, мудрого старца, ныне умершего, почерпнувшего мудрость в лесах, называвшего Энея своим приемным сыном.

– Если ты поможешь мне победить моих врагов, то получишь воинов, половину земель и мою дочь в жены.

Войны с Турном и его необученными, но упорными рутулами, с Камиллой, царицей вольсков, и ее быстроногими амазонками (а также с хитрыми дриадами, приносившими им копья, сделанные в Вечном Лесу). Эней, с помощью богов, торжествующий победу. Строительство Лавиния – «второй Трои». Да, город небольшой, но он будет расти. И всегда, в бою или на пиру, с ним рядом отец, не имеющий возраста мечтатель, победитель, поэт и воин.

До вчерашнего дня…

– У ворот ждет фавн.

– Он пришел с просьбой?

В мегароне[42] стоял алебастровый трон, на котором сидел Эней. Стоявшие в большом очаге бревна напоминали деревянную палатку, но воздух уже был напоен весенним запахом бергамота, и от невидимого присутствия Персефоны, вернувшейся из Подземного мира, разливалось тепло. Ласточки строили гнезда под остроконечной крышей, а дятлы долбили круглые деревянные колонны.

– С просьбой о помощи, мой царь. – Эней любил фавнов. Он не обращал внимания на их грязь и хитрости.

– Пусть войдет в зал.

Повеса опустился перед ним на колени. Он был очень стар – двенадцать лет для него равнялись шестидесяти.

– Чем я тебе могу помочь?

– Царь Эней, с севера пришли рутулы. Они украли наши сети и уже подходят к частоколам.

– Их много?

– Нет. Но они хорошо вооружены и после зимнего отдыха полны сил.

– И мы тоже. Мы прогоним их.

Меч показался Асканию невесомым. Арес, бог войны, взволновал его кровь. Хватит строительства, довольно ждать! Зима с ее скудными снегами, не очень суровая, но достаточно холодная, для того чтобы держать рутулов в Ардее, спящих дриад в их деревьях, а троянцев в Лавинии, закончилась.

Они застали мародеров за устройством стоянки. Их палатки походили на сидящих на земле птиц, вот-вот готовых взлететь. Ограда из колючего кустарника защищала от львов. Это была даже не битва, а стычка с обычными мальчишками-рутулами (неужели они сражались с Ахиллом? Наверное, даже не знали, как его зовут!). Троянцы разгромили их в одно мгновение, за которое можно лишь опустить парус или повесить на стену щит.

– Отец! – позвал Асканий, поднимая забрало шлема и ища Энея. – Отец, мы быстро разделались с ними. И без единой потери.

Юный Мелеагр, брат Эвриала, подошел к нему и встал РЯДОМ, бледный и молчаливый.

– Что, Мелеагр?

– Твой отец…

– Ранен?

– Убит.

– Как?

– Ножом в бок. Я не видел, кто ударил его.

На молодом лице глаза старика. Он видел смерть, угнетающую своей бессмысленностью. Эвриал и Нис погибли во время войны с Турном.[43] Мелеагр, тогда ему было шесть, помнил их головы, насаженные на колья.

– А его тело?

– Унесла река.

Темнело. У них не было факелов. Где-то совсем рядом начинался Вечный Лес. Глупо и бесполезно искать тело в этих зарослях, населенных дриадами, после наступления темноты.

– Надо отнести раненых в город. Утром я найду его.

Всю ночь Асканий слышал плач женщин, то превращающийся в резкие вскрикивания, то затихающий и переходящий в тихие стоны. Голос Лавинии выделялся среди хора голосов ее служанок. Кто-то, кажется Мелеагр, принес ему настой из маковых головок.

– Он поможет тебе уснуть.

– Сон – короткая смерть. А в моей жизни их и так достаточно.

Рассвело. Серые каменные стены, отделанный деревом мегарон, мазанки – все окрасилось утренней зарей и стало мраморно-розовым. Асканий дернул за ремень, на который запиралась дверь в комнату Лавинии, находящуюся в помещении для женщин. Она лежала на складной кровати, по кирпичному полу были разбросаны клочки шерсти вперемешку с ее отрезанными и вырванными волосами. Женщины, сгорбившись, сидели вокруг кровати, как сидят собаки рядом со своим больным хозяином. Асканий разглядывал комнату, стараясь отодвинуть тот момент, когда придется посмотреть на Лавинию и произнести слова сочувствия, а не презрения. Стул с тремя ножками, сундук из ароматного кедрового дерева. Висящая на вешалке грязная накидка. Ткацкий станок с натянутой на нем основой, рассчитанной на женский рост, а рядом веретено, ручная прялка и чесаная шерсть. Ивовая корзина на колесиках, полная разноцветной пряжи. Асканию никогда не нравилась эта комната. Он любил свою – с подставкой для копий у двери, со щитом из волчьей кожи на стене. После того как построили город, он заходил сюда лишь дважды и каждый раз думал: «Лавиния сидит, сгорбившись у своего ткацкого станка, как мастеровой у печи для обжига. А станок Меллонии, наверное, приводится в движение ее пением, и из шерсти она ткет золотое полотно».