Ника Ракитина - Крипт

Князь Кястутис глотнул из кувшина, не замечая, что красная виноградная кровь течет по подбородку и щедро кропит рубаху на груди.

— Не трясись. Еще раз сначала, — велел он гонцу.

Тот дернул тонкими ноздрями, с тоской посмотрел на баранину, сглотнул:

— Граф Эйле и Рушиц будут тут о конце седьмицы вместе с донами Рошалем и Смардой. Дона Смарду отбили от крыжаков, он жив и почти здоров.

Ивар моргнул.

— В Тверже дона держали, а как на казнь повезли — его и отбили, — парень постарался, чтобы между ним и взбешенным князем кроме стола оказалась скамья.

— То же самое ты графине сказал?

Гонец икнул.

Князь выскочил на крыльцо и гаркнул:

— Мариса ко мне!

Марис был Эйленским управителем. Графское хозяйство немаленькое, требует глаз да глаз — и управитель вполне мог оказаться в нескольких десятках верст от замка. Но нашли его почти мгновенно. Препоручив Марису сборы, Ивар наконец удосужился подняться в покои, где нянька заперла юную графиню.

— Ключ!

Тетка засуетилась, путаясь в юбках, после хлопнула себя по лбу и нырнула в укладку.

— Бесится, слышь, — пожаловалась она. — Даже сквозь стенки слыхать.

Майка рыдала в голос.

— Все равно убегу! По простыне спущусь! Вы права не имеете!!

Ивар рванул на себя тяжеленные двери. Оглядел разоренную светелку, узорчатые решетки на окошках. Передохнул.

— Не имеете права!! — голосила Майка, зажмурясь.

— И права, и лева…

— Ой!..

Она кинулась князю на шею, заливая слезами и без того испорченную рубаху.

— И-ивар…

Князь осторожно отстранил девушку:

— Перестань. Собирайся.

— Куда?

— К жениху.

Майка покраснела — хотя куда уж больше. Рукой с Кольцом вытерла лицо и отвела спутанные волосы.

— Это я так… сказала… — пробормотала она. — Чтоб отпустили. Мы с Борькой…

Князь отвернулся.

— Ты знала, что его…

— Ага, — призналась Майка, шурша за спиной. — Но мне строго-настрого… Ты же кинулся бы его спасать?

— Н-не знаю…

— Кинулся. Ты хороший.

Князь засмеялся — как всхлипнул.

— Он мне как брат — всю жизнь… Я маленькая была…

— Штаны, сапоги, рубаху попрочнее. Куртку обязательно. И смену…

— Я в пять лет коленку разбила — так он подул, и подорожником… залепил.

Ивар резко обернулся: Майка стояла одетая по-мужски, с узелком в руках.

— Я все.

— Идем.

— Ты так поедешь?

Он как впервые взглянул на себя: рубаха мокрая и липкая, в красных пятнах, и штаны не лучше.

— Подождешь меня во дворе. От Мариса ни на шаг.

Девушка послушно кивнула.

Нянька попыталась ее удержать.

— Иди отсюда, — кинул Ивар, — без тебя тошно.

Толстуха убралась, точно побитая собака. Князь с девчонкой сошли во двор. Там уже ожидали конный отряд, пара верховых скакунов и возок с эйленскими гербами. Марис лично спустил подножку и отворил дверцу.

— Я…

— Садись, — приказал Майке Ивар. — Или дома останешься.

Глава 17.

1492 год, 15 июня. Эйленский тракт

"…Мне казалось, я умираю много раз, и с каждым — все мучительней и больнее, отчетливо, как в кошмарных снах, когда до мелочей видишь изрытый жарой песок на Дороге и траву по обочинам. Смерть длилась, более похожая на пытку, чем на избавление, и конца не было так долго, что вернулись привычные злость и ярость. А мне все чудилось, что меня уже нет".

Частые капли осыпались с веток орешника. Капли были холодные и тяжкие, как свинцовая дробь. В мутном небе рождался бледный рассвет. Было сырое июньское утро и туман, как пролитое молоко. Болард глотал его немым ртом, не удивляясь ни запаху хвои и близкого моря, ни крикам птиц в вершинах сосен. Чудилось, будто небо — черное, грудь давило, как от меча. Его везли на казнь на телеге, закутанного в красное, с мечом и дагой на груди. И это было хуже самой смерти. Воздух, пахнущий нагретым камнем, железом и кровью, раздирал легкие. Болард слабо помнил шум драки, тряский галоп, и только когда повозка покатилась по заросшей травой проселочной дороге, открыл глаза. Рядом, опустив поводья, трясся в седле Рошаль.

Видно, адвокату жутко хотелось спать, он щурился на свет, но стоило Боларду шевельнуться, тут же наклонился с седла.

— Пить, — произнес Болард хрипло.

Рошаль перебросил кнехту, сидящему рядом с раненым, баклагу. Тот приподнял раненому голову. Слепые темные глаза с пляшущими зрачками смотрели на него. Лицо Боларда исказилось, он мотнул головой, отворачиваясь.

…Над Дорогой колыхалось душное марево. Раскаленный песок обжигал босые ступни. Но где- то далеко жило предчувствие свежего ветра и запахов цветущих трав. Болард стоял перед крестом, не в силах сдвинуться с места, и глядел на казнимого. Тот висел, раскинув пробитые гвоздями руки, кровь капала в песок, а взгляд был зелен, как море Юръ-Дзинтар в апреле…

— Ивар… — позвал барон распухшими от жара губами.

Ответ пробился к нему, похожий на колодезное эхо. Дон Смарда открыл глаза и увидел над собой лицо князя. На лице были такая тревога и нежность, что захотелось отвести взгляд.

— Ты… — сказал Болард тихо. Ивар наклонился еще ниже, чтобы расслышать. А потом решительно пересел на телегу и отобрал у воина баклажку. Но едва поднес ее к губам Боларда, как тот рванулся в сторону, ударился плечом о грядку и откатился назад с перекошенным серым лицом.

— Некуда… мне от… тебя…

Он пробовал улыбаться, но губы не слушались. Дергались, кривились, не желая складываться в привычную усмешку.

— Не надо, — попросил князь.

Дон Смарда засмеялся. Одним голосом.

— Ты… мог не приезжать… они бы и сами… Рошаль…

Глаза Ивара потемнели.

— Не хочешь влезать в долги? — спросил он глухо.

Болард шевельнул бровью, собрался ответить, но так ничего и не сказал.

Ехали молча. Подсвеченные мокрым розовым солнцем, вставали по обочинам сосны. Казалось, что дорога вот-вот кончится узкой полоской песка, за которой ляжет, откатываясь и набегая, море — брошенное на торинейский паркет серое полотнище.

— Успокойся, — прервал молчание князь. — Меня там не было. Они сказали мне перед отъездом.

Губы Боларда шевельнулись:

— Зря.

Лицо Ивара дернулось, как от пощечины. Он прикрыл глаза.

Дорога свернула, солнце пробивалось сквозь тучи, и в вереске блестели дождевые капли. Лошади устали и шли шагом. Князь соскочил и двинулся рядом, придерживаясь рукой за грядку телеги и спотыкаясь, точно ослеп.

— Ивар… — позвал Болард негромко. Выпростал руку, наощупь нашел ладонь князя и, запинаясь, сказал: — Прости… дикий я… стал.