Денис Юрин - Тайны Далечья

Дал Шербатый подуставшим воинам краткий отдых, а затем приказал приготовить оружие и, Митрофану рядом идти повелев, отряд на стоянку Витора повел. Бесшумно и скрытно двигались ратники, уже почти вплотную к спящим подкрались, но тут их часовой приметил и тревогу поднял. Повскакали сонные наемники с мест, благо, что не снимая доспехов, спали, тут же за оружие схватились. Ринулись на врагов дружинники, боевой клич Нерода кинул, но клич тот вдруг в хрип предсмертный перешел. Застыли воители далеченские, замерли наемники; и те и другие обескуражено на абсурдную, немыслимую картину взирали. Лежал на зеленой траве Нерода с перерезанным горлом, кровь алая вокруг лужею растекалась, а над ним Митрофан, бледный лицом, с кинжалом окровавленным в руках стоял.

– Смерть предателю гнусному! Смерть мерзавцу, что своих же режет и на явную погибель оставляет! – произнес десятник, а более ничего не сказал, лишь тело мертвое с презрением носком сапога пнул.

Хоть немногословен был убийца, но поняли его все: и те, кто за Неродой пошел, и те, за чьими головами лиходеи охотились. Опустили ратники мечи, да и наемники по приказу Витора варк Борга их в ножны вложили.

– Прав ты, Митрофан! – промолвил один из дружинников. – Не дело мы замыслили, поддавшись посулам предателя. Веди нас обратно в деревню, с честью бой примем!

– Веди, веди! – закричали хором другие дружинники.

– Нет, – покачал головою десятник. – Никудышный из меня полководец! В бой пойти с вами, пойду, а вот командовать не по мне! Его просите, на него вся надежда! Я его в бою видел и голову на отсечение даю, что только ему кочевников остановить под силу, – произнес Митрофан и указал рукою на рыцаря.

Не бывало еще такого, чтоб далеченские дружины чужак в бой водил, но согнулись ратники перед варк Боргом в поклоне, безмолвно прося оборону деревни возглавить. Нахмурился рыцарь, зачесал рукой лоб, но все же кивнул.

– Путь наемника неисповедим: рано или поздно, да приходится бесплатно мечом потрудиться, – изрек рыцарь заморский, а затем на Митрофана украдкой взглянул.

«Не ведаешь ты, парень, но плохую услугу ты мне оказал! – говорил взор прищуренных, будто стеклянных глаз. – Не моя это война, но не могу людей на погибель оставить! Видно, мне на роду написано, смертью не наемника вольного, а защитника чужой земли пасть!» Вслух же Витор ничего не сказал, лишь рукой махнул, приказав солдатам в обратный путь отправляться.

Не сохранилось в летописях Далечья рассказа о сражении при деревушке Нехлюдка, да и о той войне в них мало сказано. Пронеслись орды кочевников ураганом по землям далеченским, разбили войско княжеское да стольный град Киж дотла сожгли. А вот до Динска, маленького городишки портового, степняки так и не добрались. Десять лет и три года оставался Динск единственным вольным городом в княжестве, пока не поднялось восстание и не пала власть степняков. И все это время управлял Динском некий Митрофан Безродный, личность истории мало известная, а воеводой при нем воитель заморских кровей служил. Впрочем, это всего лишь слухи, людская молва, из поколения в поколение передаваемая. Как же взаправду было, никто уже не узнает, ведь не упомянут ни городской глава, ни его воевода в хрониках, летописцами княжьими писанных.

ПРО АФОНЮ-СКАЗОЧНИКА И ЧЕРТА ЛЫСОГО

От чего местность наша Далечьем прозывается? Приезжали к нам, случалось, люди ученые, говорили, что пошло это название от расстояний огромных, уж шибко далеко ехать до нас из стран заморских. Да и в самом Далечье иной раз день едешь, два едешь, а вокруг – ни души, ни признака жилья человеческого. Да и там, где есть жилье, до деревни соседней порой за двое суток не доберешься. А все же есть у нас, жителей далеченских, сомнения, что название наше лишь то означает, что далеко от мест иных мы находимся. Кто хоть раз в час рассветный выходил на крутой берег речной, понимает, что даль прекрасная, взору предстающая, и дала название местам нашим. С горы высокой видно все как на ладони: и лесистые склоны, и петляющие ленты дорог, и выныривающие кое-где из зелени колоколенки, и величественную гладь реки далеко внизу с плывущими по ней судами, и луга заливные, дымкой утренней подернутые. Дымка та серовато-розовая тает на фоне бледно-голубого неба. Сразу понятно, что чары ночные вот-вот спадут и пробудится все вокруг. Когда же встает солнышко, ласково оглаживая окрестности первыми теплыми лучиками, даль наша преображается мгновенно, становится

яркой, жизнерадостной и в то же время царственно-величественной. И понятно нам, дальчанам, отчего в местах наших, сказочно прекрасных, чудеса разные порой случаются, о коих в народе истории слагают.

Жил в деревушке одной, с виду совсем не приметной, ничем от других не отличающейся, Афоня-сказочник. По прозвищу его можно подумать, что был он старым дедом, любившим детишкам на завалинке байки травить. Ан нет, был Афоня парнем молодым, холостым, к тому же сиротой. Из всей родни осталась у него лишь тетка Прасковья, старенькая уже. Так они вдвоем и жили. А сказочником Афоню потому прозвали, что уж больно горазд он был истории разные придумывать. Да и рассказывал их так, что заслушаешься. Сразу и не разберешь, где в его сказках – правда, а где вымысел. Много лиха парень в жизни хватил от этого своего умения. Вроде и голова у него на плечах, и руки на месте, а куда ни пытались его к делу приспособить, нигде Афоня долго не задерживался. Пойдет с мужиками поле пахать, скучно ему станет, начнет историю сочинять. Сам-то Афоня пашет, а мужики за ним ходят с открытыми ртами, так заслушаются, что про все на свете забудут, потом опомнятся, солнце уже к закату клонится, а полоска только у Афони вспахана. Поколотят сказочника, прогонят взашей, в затылках поскребут да с утра пораньше за работу возьмутся. И так везде.

Хуже всего в кузнице было, где Афоня кузнецу местному Михею помогал. В кузнице-то Афоня дольше всего продержался, шумно там, много не поболтаешь, да и Михей – не особый любитель байки слушать. А все ж и его лукавый попутал, заслушался как-то раз во время перекура Афоню, а привычка к работе свое берет, стал Михей инструмент перекладывать, да молот тяжелый в руках не удержал, выронил. Хорошо, хоть не на ногу себе, а то деревня бы надолго без кузнеца осталась, а уж Афоне точно конец бы пришел. Нагнулся Михей, чтобы молот поднять, а сам с открытым ртом сказочника слушает да лбом о наковальню и припечатался, аж искры из глаз полетели. Одна искра угодила Афоне на рубашку, рубашка загорелась, скинул ее Афоня да бросил в кадку с водой, но промахнулся, попала рубашка на сено сухое, оно и полыхнуло. Что тут началось! Крики, вопли, правду сказать, больше суматохи было, чем огня. Залил Афоня огонь водой, и ноги уносить, а за ним Михей, кузнечным молотом размахивая. Шишка на лбу у Михея здоровая и светится, как луна. Так и промчались через всю деревню, только в лесу Михей поотстал, трудно ему, увальню здоровому, через бурелом продираться, это Афоня верткий да юркий, где угодно проскочит. Так и убежал.