Алан Гарнер - Совы на тарелках

— Если б не эта дымка, — спросила Элисон, — как далеко мы могли бы видеть?

— Не знаю. Но вон та пирамида гораздо дальше, чем кажется, — сказал Гвин. — Она на самой границе нашего графства. Пошли туда…

Они уселись спиной к груде камней. Отсюда не видна была долина, только темная блестящая поверхность воды над торфяниками.

— Когда сидел у водоема перед завтраком, — спросила Элисон, — ты видел меня в воде?

— Нет. А как?

— Оттуда, где я была, из окна комнаты, казалось, наши лица совсем рядом, вот как сейчас, и что ты смотришь на мое отражение.

— Я не знал, что ты близко, пока не увидел тебя в окне, — сказал Гвин.

— Ты коснулся в воде моих волос, а потом пошла рябь, и все нарушилось.

— Подумать только! Вот это да! Ты открыла новый закон физики… Элисон! Какое расстояние от твоего окна до водоема, как думаешь?

— Ярдов[2] десять, наверно.

— Значит, дальше, чем эта торфяная лужа от пирамиды, где мы сидим… Поднимись!

Элисон встала.

— Видишь свое отражение? Погляди туда!

— Нет, не вижу.

— А меня видишь там?

— Тоже нет.

Гвин поднялся, пошел туда, где блестело озерцо воды,

— Скажи, когда увидишь меня там.

Он продолжал идти, был уже у самого края болотца и наклонился над ним, когда услышал голос Элисон.

— Ну и как? — спросил он. — Такое, как утром в водоеме?

— Вроде такое.

— А по размеру?

— Да. Я уже говорила тебе. Как будто мы оба там, какие на самом деле, и совсем рядом.

— Ты учила физику? — спросил Гвин.

— Немного.

— Тогда должна знать: отражение предмета в зеркале кажется настолько же удаленным вглубь, насколько сам предмет удален от поверхности зеркала. Усекла?

— Ну и что?

— А то, что, если ты могла увидеть себя в водоеме для рыбы, это означало, что ты находилась от него на расстоянии двадцати ярдов. То есть вдвое больше, чем на самом деле.

— И что?

— Значит, ты не могла быть такого же размера, как я. А если была, то выходит, все углы падения и отражения перемешались. Но так не бывает, и, значит, там было не твое отражение. Понимаешь? Так могло быть, только если бы ты стояла у края водоема.

— Ух, ты классный знаток физики! Только это все равно была я, — сказала Элисон. — Вода отсвечивала, но я отчетливо видела свои волосы и лицо. Волосы, глаза, нос… Все, как у меня.

— Тебе просто показалось. Ты видела что-то светлое на воде и подумала, это волосы, и лицо…

— Не сбивай меня! Не веришь, не надо! А я видела! Видела! И мне было так странно и так приятно… А ты хочешь все испортить своими разговорами о зеркалах и об углах отражения! Сделать обычным.

— Обычным? Не будь такой глупой, старушка, очнись! Я пытаюсь сказать, что ты видела не себя, а женщину с той картины! Ты видела Блодведд!..

— Нет, нет, нет, нет, нет!.. — Элисон повернулась лицом к каменной пирамиде. — Не говори такие вещи! Наверно, просто я видела свое отражение в оконном стекле… Ох, помоги мне, Гвин!

— Я хочу тебе помочь, — сказал он. — Но ты не хочешь помочь мне это сделать… Такие вещи не проходят, если просто закрыть глаза… Пойдем.

Гвин двинулся дальше по плоскогорью. Элисон стояла еще некоторое время, прижавшись спиной к камням, словно к спасательному кругу, но, когда фигура Гвина начала растворяться в солнечном мареве, она ринулась за ним по болоту.

— Умница, — сказал он, когда Элисон поравнялась с ним.

— Ты говоришь, как будто я пудель.

— Ты еще лучше. — Они оба рассмеялись.

— Это ты соскоблил картину? — спросила Элисон.

— Это ты соскоблила рисунки с тарелок? — в тон ей спросил Гвин.

Позади них чернела вода; иссохшая трава, словно рыжий пух, покрывала склоны.

— Какой здесь простор, — тихо произнесла Элисон. — Все остальное кажется совсем маленьким, незначительным, когда видишь это…

— Запомни свои слова, — сказал Гвин. — И все, что вокруг.

— Горы и… копченую селедку, да? — Они снова рассмеялись.

— Твой сводный братец просто милашка, — сказал Гвин.

— Он сам всегда потом жалеет о своих поступках, — сказала Элисон. — У него сейчас плохое время. Его мать их бросила, ты знаешь. Мне моя мама говорила, что об этом печатали во многих газетах. Ее называли «Бирмингемская красотка».

— Твоя мать тоже ничего, — сказал Гвин. — Ну, и как Роджер все это переносит?

— Мы специально не говорим об этом. Он очень любил свою мать.

— Я бы хотел, чтобы моя куда-нибудь удрала! — сказал Гвин.

— Как тебе не стыдно!

— Мне?.. Мы все хромые утки, вот кто… Мы трое… Кря-кря-кря… Но у меня ноги легче гнутся, чем у вас… Кря-кря-кря!

Он пригнулся и пошел прихрамывая.

— Гвин! Перестань!

— Кря, — ответил Гвин.

— Куда мы идем? — спросила Элисон. — Я не могу опаздывать.

— Ты плохо ориентируешься на местности, старушка. Мы направляемся домой, только не по торфяной дороге… Сейчас перед тобой вся долина, смотри!.. А теперь подойдем вон к тому камню.

— Зачем? Что это?

— Вороний Камень. Сейчас увидишь. Они немного спустились по склону.

— Ой! — вскрикнула Элисон, увидев камень вблизи.

Он представлял из себя двухметровую сланцевую громаду на самом краю плато, дальше шел глубокий обрыв, и там, далеко внизу, текла река.

— Как здорово!

— Не была здесь раньше? — спросил Гвин.

— Никогда.

— Да, неплохой видик.

— Какие крутые склоны! Как же пасут овец?

— Это целая проблема, — сказал Гвин. — Но фермеры находят выход. Льюис-Джонс научился выращивать их с короткими левыми ногами — они ходят по этому краю, а его сосед Гарет Пью выращивает с укороченными правыми. Те пасутся на том склоне, головами сюда… Эти — головами туда… Одни щиплют траву слева направо, другие — справа налево.

— Ты правду говоришь? Как это жестоко по отношению к овцам!

— Почему?

— Ну, когда они на ровной земле — как же они ходят?

— Тогда им надевают на укороченные ноги специальные такие штуки, — сказал Гвин. — Их называют «валушки», от слова «валух», баран для откорма. Это старинное валлийское изделие. Его вытачивали долгими зимними вечерами. Теперь делают из пластика.

— Как интересно!

— У фермеров много занятных вещей, о которых мы представления не имеем, — сказал Гвин.

— Наверно, — сказала Элисон. — Гвин! Что ты делаешь?

Она увидела, как он опустился на колени, положил руки на камень, уткнулся в него головой. Ноги его барабанили по торфяному настилу почвы.

— Ты заболел? — вскрикнула Элисон.

Лицо Гвина покраснело от напряжения, он весь сотрясался.