Джеймс Клеменс - Война ведьмы

Ознакомительный фрагмент

Но кто она на самом деле — ведьма, женщина или спасительница?

Эррил вздохнул. Ответа у него не было.

На ее бледном лице через детскую округлость только начинали проступать черты будущей зрелости: мягкая линия скул, полнота губ. Он протянул руку и отвел с ее гладкого лба прядь огненных волос. Когда же это темная краска исчезла с ее волос? Она, должно быть, прятала волосы от него, надеясь, что он не заметит. На его губах появилась тень улыбки. Даже когда от нее зависела судьба Аласии, в ее сердце все еще жили простые девичьи желания. Эта мысль немного утешила его.

Но Эррил откинулся, и улыбка его погасла. Он поднял взгляд к иллюминатору. В маленькое окошко светила луна.

— Спасительница ты или нет, — пробормотал он в пустоту, — я не позволю тебе умереть, Елена.

5

Вырвавшись из тьмы, Мишель увидела струящийся свет — такой яркий, что он ее ослепил. Она моргнула. Что это — Великий Мост в следующую жизнь? Если так, она никогда не думала, что переход будет настолько болезненным. Все ее тело горело и отчаянно чесалось и изнутри, и снаружи — но снаружи и изнутри чего ? Она не чувствовала своего тела, его очерчивала только боль.

— Лежи тихо, дитя, — пробормотал в ее голове бесплотный голос.

— Г-где я? — спросила она, не зная, говорит ли губами или мыслями.

В любом случае, ее вопрос был услышан.

— Ты в безопасности — по крайней мере, на какое-то время.

Этот голос… был ей знаком.

— Мама? — Когда слово прозвучало, Мишель поняла, что ошиблась. — Мама?..

Вихрем вернулась память — образы, звуки, запахи, все выстроилось по порядку и встало на свои места. Мишель вспомнила теплую комнату, обожженного эльфа и маленькое золотогривое животное старой целительницы.

— Мама Фрида.

— Да, дитя. А теперь лежи спокойно. Пакаголо еще не закончила свою работу.

Мишель все еще не чувствовала своего тела. Как она лежит — ничком или навзничь? Весь ее разум заполнил ослепительный свет. И вдруг через самую сердцевину ее существа прошла страшная судорога. Ее буквально вывернуло наизнанку.

— Держи ее голову повернутой, — сказала Мама Фрида. — Осторожно, а то она задохнется. Да, вот так… Очень хорошо.

Мишель закашлялась и сплюнула. Что происходит? Последнее, что она помнила — как проглотила яд из своего яшмового сосуда. Она помнила, как упала на пол, радуясь тому, что ее смерть защитит Елену, и что яд оказался безболезненным и безвкусным. Почему же она еще жива? На один краткий миг в ее разум закралась мысль о провале. Она все еще была жива. Можно ли еще вырвать у нее тайну местонахождения Елены?

— Нет… Я не должна… Елена…

— Прекрати дергаться! — приказала Мама Фрида. — Я же сказала, что ты в безопасности. Стражники ушли со своей добычей. Они сочли, что ты умерла от яда.

Прозвучал новый голос.

— Она была мертва.

— Тише. Смерть не так уж окончательна и бесповоротна, как обычно считают. Это как круп у ребенка. Если вовремя успеть, можно вылечить.

Недоверчивое фырканье.

— Она все еще выглядит мертвой. — Мишель внезапно узнала этот голос, это напускное высокомерие. Это был Мерик. — Сколько еще понадобится времени?

— Солнце восходит. Уже почти все закончилось. Или она сейчас соберется с силами, или мы потеряем ее навсегда.

Голоса потухли — уши Мишель внезапно заполнил какой-то рев. Если бы она могла найти свои руки, она бы заткнула уши. Что происходит? У нее была тысяча вопросов, но от шума, ослепительного света и обжигающей боли думать было трудно. И вдруг всеми своими ошеломленными чувствами она ощутила за пределами боли и растерянности… нечто.

Она потянулась к этой сущности, словно утопающая к плывущему бревну — к чему-то, за что можно было уцепиться, к ощутимому в неощутимом пространстве. Оно мерцало и искрилось, словно драгоценный камень на солнце, и медленно двигалось сквозь сущность ее бытия. Что это? Она чувствовала, как эту сущность окружает магия, словно тепло из очага. Казалось, она просачивается через нее, медленно гася боль.

В ее разуме возникло слабое чувство узнавания. Она сделала усилие, чтобы очистить сознание от тумана, и коснулась этой новой магии своими способностями Искателя. У этой магии была необычная структура: плесень, земля и легкая примесь черного угля. Внезапно Мишель поняла, что это за магия. Та самая магия, которую она почувствовала в кладовке Мамы Фриды среди сушащихся трав и полок с лекарствами. Что-то, рожденное за пределами Аласии.

А магия все росла и становилась ее частью. Источник стихийной силы подобрался ближе, словно из какой-то бездны, скользя и извиваясь по направлению к ее спрятавшемуся разуму. По мере приближения магия становилась сильнее. Вокруг этого источника вились синие и зеленые вихри, гасившие ослепительный свет. А потом он добрался до Мишель, выжигая ее магию, топя ее в себе. Мишель почувствовала, что из нее вырвали что-то жизненно важное.

Мишель задохнулась; она не могла дышать. Источник силы заполнил и окружил ее. Она забилась, внезапно почувствовав, как в тело вернулись ощущения.

— Держи ее за руки! Прижми ее к полу!

— Я не могу…

— Чтоб тебя! Сядь на нее, если не можешь по-другому, птичка недокормленная!

Мишель задыхалась. Она попыталась вдохнуть и закашлялась.

— Тикал… Тикал… Тикал…

— Убери свой хвост с дороги! — Визг обеспокоенного зверька. — Пора, Мерик! Пакаголо поднимается из ее глотки. Сейчас она умрет или оживет.

— Матерь Верховная!

— Помоги мне удержать ее челюсти открытыми. Дай мне кляп. Нет, не этот! Вон тот! — Приглушенное ругательство. Потом Мишель почувствовала у своего уха чьи-то губы. — Не борись с ней. Дай ей пройти.

Мишель не знала, что имеет в виду старуха. Ее спина внезапно изогнулась в дикой судороге. Из глаз брызнули слезы.

— Держи ее!

Потом Мишель закричала — резкий крик, словно жизнь вырвалась из ее тела. И в каком-то смысле так оно и было. Мишель почувствовала, что, пока она кричит, что-то выползает из ее глотки и выскальзывает изо рта. Она закашлялась, а то, что она извергла из себя, скользнуло по языку и покинуло ее тело.

Когда ее глотка освободилась, ее извивающееся тело упало на землю, а с губ слетели дрожащие вздохи. Из тьмы проступили размытые образы: лица, движение, слабый свет. Она подняла руку к лицу. Рука была покрыта потом. С каждым вздохом Мишель видела все четче и четче.

— Лежи, дитя. Отдохни. Не открывай глаз.

Мишель не спорила, слишком слабая, чтобы сопротивляться. Она просто послушалась. Она почувствовала, что лежит на столе. Не на мягкой постели, а на голых досках. Но она не двигалась. Она чувствовала, как ее руки и ноги расслабляются и перестают дрожать. Ее дыхание выравнивалось, а влажная кожа становилась прохладной. Кто-то открыл поблизости окно, и от свежего ветра у нее по коже побежали мурашки. Внезапно она осознала, что обнажена.