Ольга Брилева - По ту сторону рассвета

— Пей до дна.

Когда Гили сделал последний глоток и отнял чашу — умолкли и песня, и грохот щитов. Берен взял из рук Хардинга свой диргол, взявшись вдвоем за углы, они растянули плащ; кто-то подал скату, и Берен одним движением рассек полотнище диргола точно пополам. Одной половиной он накрыл плечо Гили, другую набросил на себя.

— Ты теперь мой брат, — сказал он. — Ты — Беоринг. Обними меня, Руско.

Илльо совершенно напрасно послал орков к Бар-эн-Эмин — Берен там не объявлялся. Скулгур тоже не появился в рассчитанный день, и высланные вперед разведчики их не видели. Зато они принесли другие вести: Дортонион восстал. В деревнях бьют назначенных старост и начальников округов, горцы уходят неведомо куда, включая баб и детей, и несколько отрядов, не явившихся к месту сбора, вряд ли стоит ждать.

Люди разбегались и из тех отрядов, что по-прежнему были под командованием Илльо. Сколько он ни вешал, ни рубил голов — на одного попавшегося беглеца каждую ночь приходилось десятка полтора беглецов успешных. Время работало на Беоринга: он мог позволить себе просто сидеть, копить силы и ждать, пока Илльо снимется. Он знал, что Илльо не предаст Гортхауэра, и знал, что к девятому дню Горностая Гортхауэр будет ждать за Ангродовыми Гатями. Нужно было выдвигаться — Илльо ожидал только Болдога и его отряда.

Наконец, Болдог вернулся, — как Илльо почти ожидал, без Беоринга.

— Приветствую, — он вошел в палатку, за ним — двое из его отряда: орк и человек. Что-то они несли… Илльо едва не затошнило: в руках карателей был мальчик лет двенадцати, избитый в кровь. Левая нога волочилась по земле в таком положении, что сомнений не было — сломана.

— Прошу любить и жаловать: Фрори из Бер-Адун. Баловался на вершине вон той горы огнем. Вчера ночью.

Мальчика отпустили — он упал безвольно, как мешок с костями. Только слабый стон выдал, что он еще жив.

— Расскажи, Турог, — приказал Болдог.

— Значт, эт самое, — шмыгнул носом орк. — Вчерась ночью вас тут не было, а мы разглядели костры на вершинах-то: одна вон там, поближе горка, а другие две уже оттуда было видать. Ну, побегли, значит, туда… Ага, сперва никого не нашли, а потом волков по следу пустили — они нам этого крысеныша и доставили, — орк пнул паренька ботинком в бедро.

— И что? — спросил Айо, командир знамени Медведей.

— А вот что: он тут строил из себя героя, но под конец все нам выложил… Ночью прискакал какой-то охляп… Он не знает, кто, но в деревне все аж на голову встали. Отец велел мальчишке подниматься на гору да запалить поленницу, которую там загодя приготовили. Более он ничего не знает, знал бы — сказал…

— Вы, конечно… — Ильвэ сглотнул слюну. — Уже… побывали в этой деревне?

— А то! Деревня пуста, как выеденный орех. Две другие в округе — тож. Если б этот дурачок не задержался полюбоваться кострами, мы бы и его не зацапали. Дозвольте облаву с волками?

— Погодите, — сказал Илльо. — Есть еще кое-что…

— Отведите щенка на край лагеря да повесьте повыше, — приказал Болдог. — Теперь с ним уже нечего делать. Так что у тебя, господин айкъет'таэро?

Илльо открыл было рот, но посмотрел в желтые, с узкой щелочкой зрачка, глаза Болдога — и промолчал.

Мальчика, уже безучастного ко всему, вытащили из палатки, пропустив внутрь еще четверых корна-таэри, оторванных от дел и потому страшно злых, и Мэрдигана.

— А Тхурингвэтиль уже вернулась?

— Нет.

— Сука. Как раз когда она нам нужна. Лучше не придумаешь…

Сам того не заметив, Болдог назвал фаэрнэ той кличкой, что дал ей Берен.

— Значит, — жестко заключил Айо, — в тот самый момент, когда мы выдвигаемся для удара и наиболее уязвимы — у нас за спиной поднимается мятеж?

Все взгляды уперлись в Мэрдигана.

— Что ты знаешь об этом, горец? Говори, о чем ты стакнулся со своим князьком?

— Ни о чем! — Финвег Мэрдиган сделал шаг назад. — Он ничего мне не говорил, даже не подходил ко мне!

— Сомневаюсь я, — Болдог похлопывал кнутом по голенищу сапога. — Сильно я сомневаюсь, Мэрдиган! Тебе придется очень постараться, чтобы разубедить меня в этом!

— Болдог, остановись! — приказал Илльо. — Что ты собираешься сделать?

— Что сделать? Поговорить с нашим корнаном по душам, вот что.

— А ты подумал о его людях? Что они станут делать, если узнают, что мы взяли в застенок их командира?

— Всех туда. Чего проще, — посоветовал Тильх.

— Мудро! — кивнул головой Айо. — Только бунта в орудийном реганоне нам и не хватало. Как раз накануне выступления.

— Мои жена и дети у вас в заложниках, — помертвевшим голосом сказал горец. — Вам это кажется недостаточным подтверждением моей верности?

— Ну и что? — рыкнул Болдог. — У Повелителя в заложниках Финрод — помешало это Беорингу сбежать? Ей-право, я выдерну этому эльфу печенку… Ну, что уставился на меня, корнан? Ах, да, ты же не знал… Ты же думал, что его купили за Сильмарилл, что он с нами ради этой эльфийской потаскухи… Говорил я Повелителю, говорил, что его нельзя посылать в Дортонион целиком — только по частям! Нет, он меня не послушал… У нас, дескать, кнут тяжелый, а пряник сладкий… Арргх!

— Перестань бесноваться, — одернул его Илльо. — Ты обеспечишь надзор за орудийным знаменем и за корна-таэро Мэрдиганом на марше. Силами Волчьего Отряда.

— На марше?

— Да. Выдвижение мы не можем ни остановить, ни отложить, Гортхауэр ждет нас. Поэтому мятеж мы подавим по возвращении. Да, Айо, пошли, наконец, гонца в Аст-Алхор. Повелитель должен знать, что произошло. Выступаем завтра, на рассвете.

Илльо вышел из палатки, чувствуя, что-то недоделанное и недосказанное. Дойдя до обоза, вспомнил: Этиль и Даэйрет. Позавчера он послал за ними Эннора, сегодня они должны были быть уже здесь. А Гортхауэр ждет, у него на счету каждый день… И где Скулгур? Что Берен сделал с ним? Как ему это удалось?

На очень многие вопросы удалось бы получить ответ, если бы здесь наконец-то появилась Тхуринэйтель. Илльо страстно желал, чтобы она прилетала поскорее. Он воззвал в мыслях к Учителю: если она все еще у тебя — высылай ее! Сейчас он готов был примириться с ее жутким пороком, готов был скормить ей парочку беглецов-неудачников по возвращении — только пусть бы возвращалась!

— Ах, — пробормотал он, садясь в седло своего коня, — Если бы мне самому иметь крылья.

— Ешь. Поешь немного, — попросил Гили.

Старшая из женщин ничего не ответила, младшая процедила сквозь зубы:

— Уйди, предатель.

Он попробовал покормить ее из ложки, и она начала есть — но последние две ложки похлебки просто забрала в рот и выплюнула ему в лицо.