Марина и Сергей Дяченко - Хозяин Колодцев (сборник)

— Скажи мне, чего ты хочешь. Я исполню. Правда.

— Я хочу, — она набрала в грудь побольше воздуха, — я хочу, чтобы ты забыл об этой проклятой войне. Чтобы ты… чтобы ты остался навсегда. Никогда больше не уходил, потому что…

Она запнулась, не зная, рассказывать ли ему свой повторяющийся страшный сон; потом собралась с духом и рассказала.

Аальмар молчал.

— Не война ищет тебя — ты ищешь войну, — девочка устало перевела дыхание. — Я не хочу все время ждать. И я не хочу быть твоей вдовой, Аальмар.

Снег прекратился; желтое пятно на месте луны сделалось ярче.

— Но ведь это мое ремесло, — сказал Аальмар глухо. — Это мое дело, оно приносит мне деньги и славу, но главное дает возможность быть собой и проявить себя. Небо одарило меня даром полководца — разве разумно отвергать его? Разве есть для мужчины занятие почетнее, нежели быть воином?

Девочка потупилась. Рядом с его аргументами все ее слова покажутся по-детски наивными — и все же она решилась заговорить вновь:

— Для женщины нет более славного дела, нежели родить и выростить ребенка. Для мужчины нет дела почетнее, чем в совершенстве научиться убивать; разве в твой дом явились враги?

Она сказала это и низко опустила голову, опасаясь его гнева. Он и вправду долго, очень долго молчал; у самой дороги стоял чей-то маленький, наспех вылепленный зайчик.

— Тебе не дает покоя то поле, — сказал Аальмар тихо.

Она склонила голову еще ниже:

— Да…

— Напрасно я тогда согласился идти на поиски куклы…

— Нет, — она подняла глаза. — Не напрасно, Аальмар. Ох как не напрасно.

Из чьих-то ворот вывалилась на улицу полупьяная веселая толпа. Аальмар придержал шаг, давая плясунам возможность пробежать мимо; кто-то собрался было затянуть гуляющую пару в хоровод — однако, узнав Аальмара, тут же оставил свое намерение. Песни и смех отдалились и стихли, поглощенные снегом.

— Я не смогу объяснить тебе, — он тихо усмехнулся. — Что это такое, когда сходятся на поле две воли… Две силы, состоящие из множества сил, тщательно выверенных, переплетенных… Как бьет в лицо ветер, как бешено летит конь, какая это завораживающая игра — сражение…

Теперь молчала девочка. Очень долго молчала; один за другим гасли, догорая, факелы. И мерно поскрипывала дорога под каждым шагом. И пристально смотрели снежные зайцы.

— Ты не убедишь меня, — сказал Аальмар со вздохом. — А мне не убедить тебя… Но не в этом дело…

Он замолк, будто оборвав себя. Тяжело нахмурил брови. Сжал ее руку в меховом рукаве:

— Я… Видишь ли. Раз уж так вышло… Я люблю тебя, малыш, и я обещал выполнить твое желание; знай же, что этот мой поход будет последним. Теперь я вернусь навсегда.

Не веря своим ушам, она вскинула на него потрясенные, радостные глаза. Он смущенно улыбался:

— Не думай, что так просто… Что мне так просто решиться. Я помышлял об этом и раньше, но все не хватало… наверное, этих твоих слов. Я выбираю между женой и войной и я выбираю жену; мы сочетаемся с тобой и будем жить неразлучно. Всегда…

Она всхлипнула. Надо же, при чем тут слезы…

— При чем тут слезы? — спросил он, ласково отстраняя ее от своей груди. — При чем?..

Снег пошел снова, и на щеках у нее таяли снежинки. Таяли и скатывались маленькими прозрачными каплями.

— Мама велела, чтобы ты поел.

Девочка смотрела серьезно и непреклонно. На низком бочонке у ее ног стояла миска с дымящейся кашей.

— Мама сказала, что если ты не будешь есть, она тебя выгонит.

Игар через силу кивнул:

— Я буду…

Девчонка не уходила; вряд ли ей были знакомы фокусы с тайным выбрасыванием нелюбимой еды. Закопать ненавистную кашу способен сытый, благополучный ребенок, а эта девочка выросла в строгости; ей, наверное, и в голову не могло прийти, что Игар собирается выбросить еду — однако она не уходила и смотрела все так же сурово и требовательно.

И он принялся есть. Поначалу куски шли в горло с усилием, через «не могу» — а потом проснулся голод, он доел горячую кашу до конца и облизнул ложку:

— Спасибо…

Девчонка сосредоточенно кивнула и молча унесла опустевшую миску в дом; Игар клубком свернулся на соломе и натянул сверху одеяло — в сарае было тепло, но изводящий Игара холод гнездился где-то у него внутри. От ледяного камня в груди не защитит никакое одеяло…

В сарае стало темнее — у дверей, закрывая свет, стояла «младшая хозяйка» — хозяйкина сестра, беременная, огромная, как гора. Игар из вежливости чуть приподнял голову.

— Лежи, — женщина слабо улыбнулась. — Муж вина вот из погреба поднял… Тебе принести?

Игар молча покачал головой. От этого обыкновенного жеста мир перед его глазами пошел кругом, закачался, как лодка, и успокоился только через минуту; женщина не уходила.

— Может, тебе знахарку? Сестра беспокоится — уж коли подобрали тебя, так худо, если ты у нас прямо в сарае помрешь…

— Я не помру, — сказал Игар с трудом.

— Смотри, — предостерегла женщина озабочено. Помолчала и вдруг улыбнулась:

— Ты вот что… Молодой, красивый, оклемаешься, видимо… А кривишься, будто тебе жизнь не мила. Нехорошо это…

Рука ее неосознанно-ласково провела по круглому животу; Игар решил, что промолчать — невежливо.

— Ладно… — выдавил он, с трудом смягчая свой сиплый голос. — Не буду…

Женщина снова улыбнулась, кивнула и отошла от двери; Игар закрыл глаза.

Ему осталось жить двенадцать дней — в ночь, когда звезда Хота не поднимется больше над горизонтом, он умрет вместе с Илазой. Это все, что он может для нее сделать. Дабат…

Он пошевелился. Исполосованная спина саднила, но эта боль уже не в состоянии была помочь ему. Та боль, что пришла под кнутом, на какое-то время одолела все чувства, включая и стыд и тоску; теперь и стыд, и тоска вернулись с новой силой.

«Младшую хозяйку» звали Тири; освобожденная от домашних забот — пузо-то какое! — она часами просиживала на солнышке, забавляя Игара старыми сказками и правдивыми историями из жизни поселка. И сказки, и истории начинались с того, что некто терпит обиды и страдания, а заканчивались неизменно счастливо; Игар сидел, прислонившись боком к стенке сарая, и делал вид, что ему интересно. Нехорошо было обижать милую искреннюю женщину, совершенно бескорыстно старающуюся его утешить.

Потом Тири замолчала, прислушиваясь, по-видимому, к тому, что творится у нее внутри; подумала, с особой осторожностью поднялась с низкого табурета, на котором сидела: