Сергей Радин - Путы для дракона

— … И глаза всегда печальные, — вслух сказал Леон.

— Ага, печальные, всегда. Такое печальноглазое хулиганьё, — сказал Брис. На вид Роман романтичен (прости мне плохой каламбур). На вид он само воплощение мировой скорби. Но док Никита однажды поведал нам по секрету, что хотел бы в профилактических целях послушать сердце Романа. Послушал и сказал, что теперь даже клятва Гиппократа не может закрыть ему уста: у Романа сердца нет… Так вот, о Романе. Если ты вспомнил его, то вспомни и его прозвище — Полигон. Любое оружие он тут же осваивает — и осваивает идеально. Наши думают… думали… Нет — думают! — что это элементарная зависть к тебе. Вернёмся к нашим «тараканам». У Ромки фотовзгляд. Даже рефото. Он восстанавливает раз увиденную местность до мельчайших подробностей, а значит — одним махом всех «тараканов» побивахом. Как и ты. Слушай, командир, давай спать, а?

— Я ещё не знаю, кто я такой и зачем в этом городе, — упрямо сказал Леон.

Не менее упрямо Брис ответил:

— Ночи не хватит, чтобы всё объяснить. И вот что тебе я ещё скажу: кто ты такой, я расскажу по мере возможностей. Но зачем мы сюда пришли и как угодили в такой переплёт — ни словечка не пикну. А чтоб много не любопытствовал насчёт этого, скажу так: нет ничего подлее в мире, чем личная свара, перерастающая в общественную проблему. Причина нашего присутствия здесь, в этом… — он запнулся на мгновение, — настолько глупая, что выть и рычать хочется. Дерьмовая причина, откровенно говоря. Но это вежливая откровенность, Леон. Учти, вежливая только из‑за твоей нынешней твоей неосведомлённости. Был бы ты в памяти, обложил бы я тебя трёхэтажным по–простецки и по–товарищески! В общем, спокойной ночи, командир!

Леон уже привык к спокойному и лёгкому характеру Бриса, поэтому был несколько ошарашен взрывом эмоций. Но делать нечего: Брис сердито отвернулся и с сердитым сопением принялся одёргивать и оглаживать куртку на земле, чтобы вновь устроиться на ночлег.

Мешок с продуктами и оружием был многофункциональным, поэтому Леон и выбрал его. Опустошив свой минисклад, Леон начал раскрывать «молнии». Работать приходилось одной рукой — в левой ладони спал пригревшийся Вик. Вскоре на земле лежал брезентовый квадрат. Леон развернул его углом. Ноги, конечно, вытянутся по земле, но песок не так уж и прохладен.

— Чего надо опасаться здесь, на берегу?

— Берег — граница. Неприятностей здесь почти не бывает. Я поспал. Теперь подежурю. Спи.

Постояв в нерешительности, Леон подошёл к Брису и встал рядом с ним на колени.

— Вика будить не хочется. Слева на поясе отстегни. Нашёл? Это тебе. Я так понял, у тебя огнестрельного нет.

Руку Бриса маленький, но тяжёлый пистолет слегка оттянул… Леон видел лицо Бриса: половина скрыта ночной мглой, вторая половина — абстрактная, сглаживающая черты маска, ко всему прочему текучая и раз за разом изменяющая и форму, и настроение, — результат игры звёздного неба на волновой зыби… Брис молча положил пистолет близ себя и снова улёгся.

Леон тоже лёг. Уже привычно ощутил, что сна нет и не будет. Подумалось ещё, может, предупредить Бриса — пусть парень ещё поспит. Через минуту забылось. Стал думать о разговоре, перебирая имена и лица. Странное впечатление: пробовать на звук имя и видеть его форму. И форма‑то неконкретная.

Кстати, Брис назвал одно имя, но не предложил вспомнить человека. Сейчас в темноте Леон пытался восстановить сочетание имени и формы. Это немного похоже на тренировку. Тебе показали движение — ты его пробуешь, находишь приемлемый вариант выполнения и доводишь до совершенства — в границах собственного тела… Док Никита… Леон затаил дыхание: темно–русый парень обернулся, засияв карими глазами, как будто обрадовался, что его окликнули. Врач команды. Любитель похохмить. Совсем не похож на врача. Внешность мальчишеская и улыбка совсем детская.

Газет нет. Книг — тоже. Чем занять себя до рассвета? «Почитать» дневники? Он помнит их наизусть — от первой тетради до последней, незаконченной. Перечитывать их все от начала до конца вошло в привычку уже со второго вечера бдения за письменным столом.

Он начал «перелистывать» тяжёлые страницы, волнистые от сильного нажива ручки, и за неровными торопливыми строками наблюдал возникающие сцены…

Анюта. Синеглазая девочка–царевна. Это Мишка к её десятилетию написал стихи. Девочка–царевна. В семье обожали носить её на руках — Анюта терпела, а наедине с Леоном ворчала: «Кукла я им, что ли? И ты молчишь, ничего не говоришь. Если Мишка ещё раз меня на руки возьмёт, я так орать начну, что весь дом упадёт!» Она садилась рядом, на диван, и чуть покачивалась, подпрыгивая. «Я сегодня из школы шла, видела: голубь длинную такую корочку нашёл, а она жёсткая. Он её клюёт, а расклевать не может. И вдруг с дерева как слетят два воробья! Как схватят корочку за концы! А она тяжёлая! И они её тащить не могут. Отлетели чуть–чуть, а голубь их догнал и корочку отобрал! Жалко, правда?» Или посидит, подумает и вздохнёт: «Пап, ты маме скажи, чтобы она со мной не сюсюкала, а говорила нормально. От соседей стыдно». И этот серьёзный стонущий вздох заставлял Леона интересоваться: «А что ж ты сама не поговоришь?» Анюта поднимала озабоченные глаза: «Мама считает что я ещё маленькая. С нею нельзя ни о чём серьёзном говорить».

Нежная громада воздуха едва шевельнулась.

Леон глянул налево: приподнявшись на локте, Брис смотрел на него.

— Чего не спишь? Бессонница?

— Она.

— Давно?

— Лет двенадцать–тринадцать.

Брис не охнул, не присвистнул — только сел удобнее.

— С тех пор как память потерял?

— Наверное.

— Если завтра найдём хоть кого‑то из команды, думаю, и сон, и память тебе мы вернём. Обещаю.

— Ты знаешь, что со мной? — удивился Леон.

— Надеюсь…

3.

Если бы не разрушения, в лучах размазанного белым пятном солнца город выглядел бы тортиком, старательно посыпанным белой крошкой. Так, конечно, это и был торт, но варварски пропаханный тупым и грязным ножом.

До завтрака Брис успел выполнить своё обещание: закатал штанины и залез в воду, где среди камней устроил недолгую охоту. Азартные покрякивания, резкие движения рук, веера испуганной воды — и вот Вик, ревниво оглядываясь, рвёт крепким клювом молочно–серебристую рыбину, а с углей уже догорающего костерка тянет поджаристой рыбной корочкой.

— Давно мечтал попробовать с солью, — высказался Брис, скупо потряхивая походной солонкой над парящим белым куском, нанизанным на узкое лезвие стилета.

— Мотоцикл придётся оставить здесь, — сказал он чуть позже. — Если жалко — когда надо, придёшь и заберёшь. Сейчас оттащим за те камни — никто и не найдёт. Это место у берега приметное — если могу, всегда сюда прихожу.