Василий Купцов - Крутен, которого не было

Иггельд, ни слова не говоря, быстрым шагом вышел прочь, зашагал к лесу. Младояр хотел, было, спросить — куда, но молодые глаза заметили отдельные капли потемневшей крови — то тут на светло-зеленой травинке, то там на пыльном листе лопуха, а все вместе эти бурые точечки складывались в дорожку. По ней и шел ведун. Уже за хутором стояло одинокое дерево, к нему был привязан щуплый человечек, весь — в крови, одежды порваны, голова — обессилено завалилась набок. Иггельд остановился, как вкопанный, не доходя дюжины шагов, жестом преградив дорогу и княжичу. Глаза искали ловушек. Нет, кажется — все чисто. Рядом сложены окровавленные ножи, даже пила, на зубьях которой нарочито оставлены кем-то куски кожи… Лекарь мягко подкатился к дереву, приподнял голову человечка за волосы. Младояр тут же узнал Бегуню.

— Мертв?

— Жив, — отозвался Иггельд, — и даже — в сознании…

— Чего на помощь не звал? — спросил Младояр.

— Убейте скорей! — молили запекшиеся губы отрока.

Иггельд вытащил фляжку, дал испить Бегуне, затем — протер то место, которого касались губы парня. Взглянул на воспитанника — понял ли тот?

«Яд мог быть нанесен на сухие губы, я о таком слыхал, потом умирает тот, кто целовал, или, как Иггельд — дал испить, потом — выпил сам,» — подумал Младояр. Привязанный облизнулся. Нет, не похоже, чтобы здесь было что-то отравлено.

— Кто убил хуторских? — спросил ведун.

— Я. Я их убил, — голова Бегуни моталась из стороны в сторону, — Мертвецы держали баб, Белый Ведун приказывал, а я… Мои руки — исполняли…

— Крепко же тебя повязали, — молвил Иггельд, отвязывая отрока, и добавил, — кровью…

— А что Белый Ведун наказал тебе о нас? — спросил Младояр жестко.

— Убить, наверное… — равнодушно отозвался Бегуня, сразу по освобождению от веревок осевший на землю, — Как не ведаю, он во сне мне все нашептывал… Да и все равно… Убейте скорей!

— Нет, милок, — покачал головой ведун, — ты, будь добр, наперед нам обо всем расскажешь, а уж сказнить тебя, иль нет — после решим, — Иггельд обернулся к воспитаннику, — значит так, Млад, вымой его, переодень, все, что на нем — сожги! А я покараулю, надеюсь, ты мне доверишь дозором походить?

Хуторок, как и положено любой деревеньке — большой иль малой, — стоял на пересечении реки и дороги. Ну, речка тут была махонькая, считай — ручеек, но напиться, да кое-как отмыть грязь да кровь — годился. Туда и отвел Бегуню Младояр, захватив чистую рубаху и порты. Княжич бегло осмотрел раздетого отрока — против ожидания — ни единой ранки. «Интересно — вот, одним из спины ремни режет, мучает, а других — нет. Чем это он так Бегуню возлюбил, этот Белый Ведун?».

Иггельд успел подобрать для Бегуни жеребца — дожидаться мужчин-хуторян не имело смысла. Не прошло и десятка минут, как тройка путников двинулась дальше. Ехали молча, ни ведун, ни княжич не о чем Бегуню не спрашивали, давая дозреть. Да и ловушек опасались. Иггельд то и дело притормаживал, едва замечал впереди хоть что-то необычное, нет, старик не шарахался от каждого кустика, но — опасался. К вечеру собрались тучи, воздух загустел, зашумели кроны деревьев.

— Может, у меня, Млад, хворь такая, когда кажется — бывал здесь уже, — хитро прищурился Иггельд, — но помнится, когда-то, в молодости, я уже ходил этими местами. И если свернуть от тропы влево — найдем избенку охотную…

Младояр сразу повернул налево, на едва приметное ответвление — если бы Иггельд не подсказал, и не заметил бы тропки. Память не подвела старика — не проехали и полуверсты — обнаружили подкосившийся домик. Дверь полуоткрыта. На небе уже грохотало, не смотря на густоту крон — что-то капало на головы. Скатившись на землю, Младояр встал слева от двери, Иггельд зашел осторожно справа, Бегуня, так и не понявший, кто он — пленник или все еще дружка в этом маленьком отряде, заглянул первым, повертел головой, левая рука махнула во тьме вверх-вниз, отрок сразу отпрянул, как учили. Но никаких ловушек заготовлено не было, войдя во внутрь, паренек убедился, что избушка пуста. Иггельд открыл дверь пошире, сунул голову, огляделся.

— Давно никто не захаживал, видать, один я про это место помню, — отметил старик, осмотрев пол, заросший мхами да лишайником, — чего-чего, а порхать, что бабочки, по воздуху белые ведуны еще не научились.

В сумке отыскалась свеча, ночь предстояла долгая — Бегуню так и распирало желание выложить все. Отроку казалось — расскажет, и чем-то станет легче…

— Я нипочем не могу вспомнить, как оказался у Белого Ведуна. Заснул дома, да, меня отпустили переночевать у матери, наш дом недалеко, всего-то пробежать чуток. Я как-то считал, мне — три дюжины дворов пройти от княжеских хором, а я-то верхом. Ничего не помню…

— Его мать тоже ничего не помнит, — кивнул Иггельд, — ревела, когда вспоминала — мол, заснула с сыном, он — на печи, сама — внизу, просыпается утром, пусто в доме, дверь нараспашку, одежка валяется, Бегуни — нет!

— Околдовали нас, — вздохнул Бегуня, — околдовали!

— Слово такое есть, чтобы спящему шепнуть? — спросил княжич лекаря.

— Слов-то много каких можно спящему нашептать, да зачем? Проще макового сока, высушенного, под нос покурить, а потом — делай, что хочешь. Бегуня-то молод совсем, только на тропу воинскую ступил, нет у отрока еще нюха на опасность. Бывалый воин просыпается, как бы ни устал за день, едва кто чужой на порог ступит. А лучше — до того…

— Стало быть, проспал я врага, — обречено кивнул отрок.

— Не бери на душу, молод ты пока. Придет время, и не тому выучишься, станешь воином знатным, никакая вражина к тебе и на сотню шагов не подберется, — попытался успокоить Бегуню старый вояка.

— Ничему я не выучусь, после того, что было — одна у меня дорога, в Навь!

— Может быть так, а может — и нет, — спокойно парировал Иггельд, — не во всем, что человек делает, его вина.

Молчание. Отрок сопел, силясь продолжить едва начатый рассказ, его не торопили.

— Если их одурманили маковым дымком, то отчего же запаха не осталось? — вдруг спохватился княжич.

— За такой вопрос розог не жалко, — рассердился Иггельд.

— Ах да, — смутился Младояр, — дверь нараспашку… Ветер запах вынес.

— А голова у мамаши тяжелая после той ночи была, я спрашивал, — кивнул лекарь, — может и не маковое зелье, но что-то подобное…

Вновь молчание. Наконец, собравшись с духом, Бегуня продолжил:

— Я опомнился в каком-то темном, сыром месте, познабливало. Думаю, погреба какие-то. Горели светильники, числом два, прямо у моего носа. Воняло мертвечиной. От них, от всех — несет этим… Я связанный лежал, рядом — двое этих, пустоглазых, меня держат. Зачем? И так повязали, что не шевельнешься!