Жан-Луи Фетжен - Эльфийские хроники

Ознакомительный фрагмент

— Смотреть на него запрещено, — сказала она.

— Значит, тебе лучше отсюда уйти, разве не так?

— Кто это?

Этот вопрос задал Махеолас: он, приподнявшись на одном локте, пытался разглядеть лицо Ллианы в тусклом свете тлеющих углей.

— Он разговаривает на нашем языке! — воскликнула Ллиана.

Это был не вопрос, но Ллав, тем не менее, на него ответил, заговорив еще более дерзким тоном.

— Все разговаривают на одном и том же языке! Эльфы, люди, карлики и даже гномы, живущие в своих грязных норах. Так пожелали боги — как захотели они и того, чтобы одни лишь эльфы знали древний язык — язык магии, рун и деревьев. Фор тхам нитх леод свикан аефре метод сонд…

— С кем ты разговариваешь? — спросил Махеолас сдавленным голосом (он сощурил глаза, но так и не смог ничего толком рассмотреть в темноте). — Ты назвал ее принцессой?

Ллиане было хорошо видно пленника, и, разглядывая его, она пришла к выводу, что данное существо, из-за которого сейчас гудел весь лес, оказалось в общем и целом не таким уж и опасным. Припарки из листьев, удерживаемые оболочкой из глины, которые Гвидион в течение нескольких ночей накладывал на синяки и царапины Махеоласа, очень сильно поспособствовали заживанию, а окуривание дымом привело к окончательному выздоровлению.

От одеяния послушника у этого человека ничего не сохранилось, кроме его коротких штанов, и поэтому на нем сейчас была просторная муаровая туника. В такой одежде он очень был похож на них, эльфов. Его уши были маленькими, цвет лица — красноватым (хотя с точки зрения людей послушник был необычайно бледным), а волосы — очень коротко подстриженными, однако, судя по его внешности и манере говорить, народ, которому он принадлежал, был родственным народу эльфов. Гвидион всегда говорил, что люди являются одним из Племен богини Дану. Однако оказаться совсем рядом с одним из них было чем-то необычным. Все то, что старый друид рассказывал Ллиане и ее товарищам в течение уже многих лун, превращалось из рассказов в реальную действительность, и это было для Ллианы настолько интересно, что вызывало у нее блаженную улыбку.

Если люди и в самом деле существовали, то, значит, было правдой и все то, что рассказывали об их городах. Получалось, что за пределами леса и в самом деле имелся целый мир — мир, населенный людьми, карликами, монстрами и прочими созданиями. Мир, о котором пели в своих сказаниях барды, мир жестокий и, несомненно, уродливый, но при этом неизвестный, новый, чарующий.

— Нет, это не принцесса, — резко ответил Ллав. — Во всяком случае, не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Здесь у нее нет никакой власти. И уж во всяком случае она — не тот, кто может тебе помочь, если тебе в голову пришла такая мысль!

— Нет! Мне такая мысль в голову не приходила! Но… Она — дочь короля?

— Я — дочь королевы Арианвен, — заявила Ллиана резким тоном. — И я, по крайней мере, обладаю достаточной властью над самой собой для того, чтобы слышать и понимать то, что вы говорите!

— Прости меня…

Махеолас приподнялся и вытянул шею по направлению к Ллиане в довольно комической манере. Гвидион как-то раз сказал, что люди не способны видеть в темноте. Это, вероятно, было правдой, если судить по тому, как этот человек таращил глаза, но так и не мог ее, Ллиану, рассмотреть, хотя она находилась всего лишь в трех или четырех шагах. Ллиана показала ему язык, сморщила нос, снова показала язык, а затем, вспомнив о том, что здесь находится еще и Ллав, перестала кривляться.

— Ты знаешь, почему меня держат в этой норе почти в полной темноте? — спросил подросток. — Ллав, — подросток произносил это имя не как «Ллав», а как «Лау», и Ллиана едва удержалась, чтобы не рассмеяться, — говорит, меня держат здесь ради того, чтобы я выздоровел, но я ведь уже здоров… Мне стало бы еще лучше, если бы я снова увидел дневной свет, но мне не позволяют уйти из этой тьмы…

— Это чтобы ты не убежал, — пробурчал Ллав. — Пока ты находишься в темноте, ты никуда не убежишь.

— Лечить раненого можно только ночью при свете Луны-Матери, — сказала Ллиана неуверенным тоном — так, как будто она разговаривала сама с собой. — Однако никто не должен быть лишен дневного света.

Она медленно попятилась, протянула руку и приподняла край завесы, закрывавшей вход. За ним показался светящийся туман — серый и тусклый, — однако даже и его хватило для того, чтобы на время ослепить Махеоласа. Ллиана подождала, когда его глаза привыкнут к свету, а затем, когда он бесстыже уставился на нее, выдержала его взгляд.

— Да ведь ты же одного возраста со мной! — наконец прошептал он. — Одного возраста со мной!

Эта новость его, похоже, очень обрадовала. Ллиана улыбнулась в ответ на его улыбку, а затем опустила приподнятый ею край завесы.

— Вполне возможно, — сказала она, пожимая плечами. — Тебе сколько — пятьдесят две зимы? Или пятьдесят пять?

— Что?

— Люди не живут так долго, — усмехнулся Ллав. — Тебе следовало бы послушать песни Ольвена о них! Вот ему — десять или одиннадцать зим, не больше…

По какой-то непонятной этим двум эльфам причине их безобидный вроде бы разговор произвел на подростка удручающее впечатление: ослепленный темнотой, Махеолас попятился к своей постели из мха с таким обескураженным видом, что Ллиана не знала, что и сказать. Затем она вспомнила о том своем порыве, который заставил ее зайти в жилище Гвидиона, и о тех многочисленных вопросах, которые недавно стали нарушать покой ее внутреннего мира.

— Зачем ты пришел в лес? — спросила она ласковым голосом.

Послушник ответил не сразу. Ему стало казаться, что он утонул, исчез, был затянут в темное небытие, лишенное какой-либо устойчивости и какой-либо определенности. Если возраст его собеседников и в самом деле был таким фантастическим, то тогда уже само время становилось чем-то нереальным.

Да и вообще все, пожалуй, стало невообразимым с того момента, как он и Неддиг отправились на поиски лесорубов. Каждое событие, каждое обстоятельство, каждое мгновение его теперешней жизни становилось абсурдным и смехотворным — как будто его жизнью теперь управляла какая-то нелепая воля. Если это была воля Бога, в которого призывали верить монахи, то тогда Бог этот проявлял безграничную жестокость. Впрочем, во всех этих событиях все-таки должен быть какой-то смысл.

Эльфы истребили всех переселенцев, возглавляемых отцом Эдерном, и едва не убили его, Махеоласа, а затем другие эльфы его спасли и ухаживают за ним. Они поместили его в этой норе, не пуская к нему почти никого и не задавая ему никаких вопросов. Кто знает, сколько времени он провел здесь, вдали от солнечного света: несколько дней или несколько недель? А затем этот ученик, которого одни эльфы называли «безымянным», а другие — «Ллавом», начал приходить к нему и часами молча пристально смотреть на него — так, как смотрят умалишенные. Он вызывал у Махеоласа страх, пока не стал приносить ему небольшие гостинцы: чернику, грибы, иногда цветы. При этом они друг с другом почти не разговаривали — так, обменивались двумя-тремя фразами. Ллав довольствовался тем, что разглядывал Махеоласа, причем иногда таким нарочито чувственным взглядом, что Махеолас снова начал его бояться, но уже совсем по другой причине.