Глен Кук - Воды спят

Ознакомительный фрагмент

Я не стала раболепно опускать взгляд. Сантараксита уже понял, что перед ним больше, чем просто любознательный уборщик, пусть даже и неплохой. Я содержала это место в чистоте. Таково правило Отряда. Если нам приходится принимать участие в общественных работах, наше поведение не должно вызывать никаких нарекания, и дело свое мы обязаны делать хорошо.

Я ждала. Пусть Сантараксита сам решит свою судьбу. А заодно и судьбу библиотеки, которую так любил.

— Вот как, значит. Наш Дораби — гораздо более талантливый юноша, чем предполагалось. Что еще ты умеешь делать, о чем нам следовало бы знать, Дораби? Писать, к примеру? — Я, конечно, не стала отвечать. — Где ты этому научился? Члены бхадралока не раз спорили на тему, обладают ли те, кто не входит в касту жрецов, гибкостью ума, необходимой для изучения Высокого Стиля.

Я по-прежнему молчала.

Рано или поздно, он займет определенную позицию. Вот тогда я среагирую соответственно. Я надеялась обойтись без того, чтобы убивать его и сотрудников библиотеки; еще меньше мне хотелось разрушать ее саму — все это еще могло пригодиться. Именно такого подхода Одноглазый стремился придерживаться годами. Если нужно — схитри. Не следует настораживать Душелова, а это непременно произойдет, если у нее под самым носом случится нечто подобное.

— Молчишь? Тебе нечего сказать в свое оправдание?

— Тяга к знаниям не нуждается в оправданиях. Еще Сондел Госх-Джанака утверждал, что в Саду Мудрости нет каст, — хотя в те времена касты имели гораздо меньшее значение.

— Сондел Госх имел в виду университет в Викрамасе, где все студенты должны были сдавать всеобъемлющий экзамен, прежде чем им было позволено войти под его своды.

— И многие ли студенты любой касты, не способные прочесть Панас и Пашидс, были к этим экзаменам допущены? Сондела Госха недаром называли Джанакой. Викрамас был местом, где изучали прежде всего религию Джанай.

— Уборщик, который имеет такое представление о религии, уже не уборщик. Видно, и в самом деле настал Век Кади, когда все встает с ног на голову. — Кину в Таглиосе предпочитали называть Кади, имея в виду одну из ее наименее ужасных ипостасей. Имя Кина употребляли редко — вдруг Темная Мать услышит и проснется? Только Обманники жаждали ее появления. — Где ты приобрел эти навыки? Кто тебя учил?

— Много лет назад начало было положено одним моим другом. После того, как мы похоронили его, я продолжал учиться сам.

Все это время мой взгляд был неотрывно прикован к его лицу. Для старого ученого, чья зацикленность на своей работе была предметом насмешек молодых копиистов, он производил впечатление человека на удивление умственно гибкого. Но, в таком случае, он был гораздо умнее, чем казался. Может, даже понимал, что, сорвись с его губ лишнее слово, и его труп поплывет по реке, чтобы упокоиться где-нибудь в болотных топях.

Нет. Господин Сурендранат Сантараксита пока еще не жил в мире, где тот, кто читал и хранил в памяти священные тексты, мог одновременно резать людям глотки и иметь дело с колдунами, мертвыми и ракшасами. Господин Сурендранат Сантараксита не думал о том, что с ним станет, если он сболтнет лишнее. Просто он был кем-то вроде святого отшельника, обеспокоенного только тем, чтобы защитить все то хорошее, что было в знании и культуре. Это, собственно, было ясно для меня и раньше, по прошлым наблюдениям. Но не вызывало сомнений и другое — наши мнения по поводу того, что именно можно назвать «хорошим», наверняка не всегда совпадают.

— Значит, ты просто очень хочешь учиться.

— Я испытываю влечение к знаниям сродни тому, как некоторые люди испытывают влечение к удовольствиям плоти. Так всегда было. Я ничего не могу с этим поделать. Это страсть.

Сантараксита наклонился, внимательно вглядываясь в мое лицо близорукими глазами.

— Ты старше, чем кажешься.

Я не стала возражать.

— Меня считают моложе, чем на самом деле, из-за маленького роста.

— Расскажи мне о себе, Дораби Дей Банерай. Кем был твой отец? Из какой семьи происходила твоя мать?

— Вряд ли вы слышали о них.

У меня мелькнула мысль, что, может быть, не стоит развивать эту тему. Однако Дораби Дей Банерай имел свою историю, и я вживалась в нее на протяжении целых семи лет. Если просто не выходить из образа, все будет выглядеть вполне правдоподобно.

Оставаться в образе. Быть Дораби, которого застали за чтением. Предоставить Дреме отдыхать и не беспокоиться о том, что делать, пока не придет время вновь выйти на подмостки.

— Ты чересчур принижаешь себя, — сказал Сантараксита. — Возможно, я знал твоего отца… Если он был тот самый Доллал Дей Банерай, который не смог воспротивиться призыву Освободителя вступать в его легион, одержавший потом победу при Годжийском броде.

Я уже упоминала о том, что отец Дораби умер, и не могла сейчас взять своих слов обратно. Как могло случиться, что он знал Доллала? Банерай — одна из самых старых и наиболее распространенных традиционных таглианских фамилий. О людях, ее носивших, упоминалось и в том тексте, который я читала совсем недавно.

— Наверно, это был он. Я не знал его хорошо. Помню, как он хвастался, что был одним из первых, кто завербовался. Он принимал участие в походе Освободителя, когда нанесли поражение Хозяевам Теней. И так и не вернулся с Годжийского брода, — Кроме этого, мне мало что было известно о семье Дораби. Я не знала даже имени его матери. Как такое могло произойти, чтобы во всем огромном Таглиосе я столкнулась именно с тем человеком, который помнил его отца? Фортуна и в самом деле богиня с причудами. — Вы хорошо его знали? — Если это было так, библиотекарю, похоже, придется все же исчезнуть, иначе мое разоблачение неминуемо.

— Нет. Нельзя сказать, что хорошо. Скорее даже плохо. — Теперь у господина Сантаракситы сделался такой вид, точно у него пропало желание говорить на эту тему. Обеспокоенный и задумчивый. Немного помолчав, он сказал. — Пойдем со мной, Дораби.

— Господин?

— Ты завел разговор об университете в Викрамасе. У меня есть перечень вопросов, которые задают тем, кто хочет его посещать. Просто из любопытства мне хотелось бы проэкзаменовать тебя.

— Мне мало что известно о Джанай, господин.

По правде говоря, в хитросплетениях своей собственной религии я не слишком-то хорошо разбиралась и поэтому всегда опасалась того, что кому-то вздумается экзаменовать меня в этом смысле более детально. Другие же религиозные учения были просто напичканы такими персонажами, как, скажем, Кина, гордо шествующая по земле. Мне вовсе не улыбалось запинаться о валуны всяческих нелепостей, торчащие из почвы моей собственной веры, которую я, к стыду своему, возделывала безо всякого усердия.