Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

— Что-то, княже, ленива нынче челядь — ворот не отворяет, тебе о гостях не докладывает! — сказала она, хмурясь от такого непорядка. — Ради велика-дня и дело забыли? Горянец! — Она оглянулась и нашла взглядом тиуна, надзиравшего за княжьей челядью. — Что стоишь, будто просватанный? Старейшины пришли, волхвы и жрецы пожаловали — а тебе и дела нет?

— Да говорил я князю, матушка, не изволь гневаться. — Горянец поклонился и метнул виноватый взгляд на князя. — Да не велел он отворять…

— Не велел? — Дивляна перевела взгляд на мужа и высоко подняла брови. — Что так? Что ты, княже, будто в осаде от своих же людей? Народ невесть что подумает.

— А что, много собралось? — Князь оглянулся на воеводу.

— Да порядочно… народу — дождем не смочить![8] — ухмыльнулся тот.

От улыбки его обычно хмурое лицо просветлело. Стало видно, что и он когда-то был молодым и до сих пор помнит веселые безумства, которые творил на Ярилины дни, будучи неженатым парнем, заодно с товарищами.

— Да уж, воевода верно говорит… гостисто, — подтвердил и боярин Держава. — Само собой, ведь велик-день… Не пора ли и тебе, княже, трогаться? Сейчас Ярилу с Лелей поведут. Леля-то готова?

— Леля спозаранку готова, — подтвердила Дивляна. — Не пора ли, княже? — вкрадчиво добавила она, склоняя голову с четырьмя заушницами с каждой стороны.

Муж мог сердиться сколько ему угодно, но что он будет делать, если весь народ на ее стороне?

— Ведица не пойдет, — отрезал Аскольд. — И княгиня не пойдет. Опасно им выходить! — пояснил он старейшинам и кметям, в изумлении воззрившимся на него. — Оборотни, вон, на самой Горе рыщут, не могу я сестру, жену и сына нерожденного в такое время из дому выпускать.

Но мстительный взгляд, который он при этом бросил на Дивляну, подтверждал, что вовсе не об их безопасности он заботится.

— Но как же! — боярин Держава от растерянности едва мог вымолвить слово, не в силах сообразить, как объяснять совершенно очевидные вещи. — Ярила же! Леля же! — Он обернулся к Дивляне, словно в поисках поддержки: уж княгиня-то верно знает, как важно их присутствие на празднике!

— В такой день сам Ярила нас защитит! — заверила мужчин Дивляна. — Я не боюсь.

— Нет тебе моего позволения! — с каменным лицом отчеканил Аскольд. — Держава! Выйди к людям, скажи, что княгиня и сестра моя не пойдут. Пусть сами справляются.

— Я? — Названный боярин встал и даже показал недоуменно пальцем в собственную бороду, как будто тут вдруг мог выскочить из-под земли какой-то другой Держава, который и возьмется исполнить это немыслимое поручение. — Не пойдут? Да как же это? Нельзя им не идти! Как же боги на нас посмотрят, если князья на велик-день не выйдут? Только-только засухи проклятые миновали, только мы хорошим всходам порадовались — а тут на тебе! Нельзя так, княже! Дождей Перун не даст, поля высохнут, урожай пропадет, все повымрем! А как мы без Ведиславы будем русалок чествовать, как без княгини дождь заклинать? Не меня же, старого, водой поливать, борода мешает! — Он даже ухмыльнулся от такой нелепости.

— Там хватает женщин.

— Так те бабы — простые бабы, а то княгиня! Ее Перун слышит, ее волю исполняет. Не гневи богов, княже, и людей не серди. Нельзя нам сейчас… и без того деревляне одолевают заботами, а если еще с богами и с народом поссоримся…

— Нельзя таких гостей именитых под воротами держать! — настойчиво напомнила Дивляна. Громкий стук множества рук и посохов в ворота долетал и в гридницу и мешал собеседникам слышать друг друга. — Позови людей сюда, княже, или хоть сам к ним выйди да скажи! Объяви твою волю! А я уж ее исполню! — с некоторой угрозой в голосе пообещала она.

Аскольд поднялся. Не желая впускать в дом толпу, он сам, в сопровождении воеводы и кметей, прошел к воротам. Вынули засов, со скрипом створки поехали наружу, народ отхлынул, готовясь радостно закричать… но крик захлебнулся и сменился разочарованным, удивленным, тревожным гулом, когда вместо нарядных женщин перед киевлянами предстали хмурый князь и его кмети. Дивляна и Ведица тоже вышли, но за спинами мужчин их не было видно.

— Ступайте справлять Ярилин день в надлежащее место, добрые люди! — крикнул Аскольд. — Не под воротами у меня вам круги водить!

— Где жена твоя, княгиня Дивомила? — спросили сразу несколько волхвов, и народ поддержал их криками. — И где сестра, Ведислава Дировна? Почему не идут с нами Ярилу чествовать?

— Или они больны?

— Или какая беда приключилась?

— Здоровы они! — с трудом перекрывая общий гул, отвечал Аскольд. — Но не пущу я жену мою и сестру, боюсь, как бы оборотни деревлянские им зла не сделали.

Народ закричал еще громче, и в этих криках было возмущение. В первых рядах волновались «Угоровы девки», все девять, кроме Улыбы, и грозно хмурились на такой непорядок.

— Кто нас от оборотней и всякого зла защитит, если князья наши станут прятаться?

— Если не выйдут они на велик-день, то и оборотни, и навьи, и всякие болести лихие нас со свету сживут!

— А мы не боимся разве? Или нас оборотни не порвут? А ведь идем, потому как нельзя богов не почтить в такой день!

— Ярила защитит!

— Боги укроют!

— Княгиню сам Перун защищает, к ней никакое навье не подойдет!

— Ой, пропало наше жито! — завопили среди женщин, будто вдруг обнаружился покойник. — Ой, не видать нам хлеба по осени! Засушит засухой, повыбьет громами жито, пожжет молнией!

— Огневаются боги! Не дадут дождя!

— Голодать будем!

— Все пропадем!

Выкрики быстро нарастали и вскоре слились в сплошной вопль; толпа колебалась, постепенно, шаг за шагом придвигаясь ближе к воротам, и вдруг, будто лопнула какая-то преграда, подалась вперед и потекла внутрь, как река в половодье, вышедшая из берегов. Кмети пытались не допустить людей, сомкнули плечи, но, не готовясь сражаться с собственным городом, не имели при себе ни щитов, ни оружия. Их смели, толпа хлынула во двор.

Дивляна и Ведица стояли возле порога княжьей избы. Обе нарядные, одна в белом, как береза, другая в красном, точно пламя, сияющие богатой вышивкой и серебром уборов, они были будто две плененные в зимних тучах богини — Леля и Лада. Увидев их, народ ликующе завопил, кинулся к ним; толпа мгновенно обтекла их, окружила, стиснула, завертела, будто два цветка в речном водовороте.

— Да бережнее вы! Зашибете княгиню! — визжала во весь голос Ведица, стараясь загородить Дивляну от напора толпы.

Перунов волхв Обрад, молодой и здоровый мужик из семьи кузнецов, быстро сообразил, чем все это грозит. Находясь в первых рядах толпы, он и во двор попал одним из первых, и теперь очутился ближе всех к Дивляне. Невежливо схватив княгиню за плечи, он передвинул ее к стене, а сам оперся обеими руками в эту же стену, образовав своей крепкой и широкой спиной живой заслон. Иначе только боги ведают, что стало бы с будущей матерью княжьего наследника среди этой давки. И то, что все здесь видели в ней живую богиню и рвались к Дивляне из восторженной почтительности, мало помогло бы делу.