Анастасия Парфенова - Танцующая с Ауте. Трилогия

Песня. Песня-вой, песня-стон. Песня, гремящая в моих венах, в глубине моего существа, моей души. Лебединая песня зеленоглазой женщины, что поет над костями моей сути, решая, что должно жить, а чему суждено умереть...

Мир растворяется в темноте.

Сначала пришло странное ощущение: что-то давило под ребрами. Я чуть пошевелилась, меняя положение, пытаясь понять, что происходит. Тело было застывшим, помятым. Как будто я довольно долго лежала на каменном полу. Холодном. Твердом. Впрочем, похоже, так оно и было. Попыталась открыть глаза, недовольно шевелясь и стараясь прийти в себя. Безуспешно.

Голова раскалывалась. Как-то мне пришлось уводить (читай, уносить) профессора Шарена со студенческой вечеринки, а наутро выслушивать длинное и подробное описание симптомов грандиозного похмелья. Мои ощущения сейчас подозрительно напоминали ту клиническую картину.

Вопрос: чем таким можно напоить вене, чтобы вызвать у нее интоксикацию? И как, во имя Ауте, умудрилась Хранительница Эль, пусть даже и навеселе, отбиться от собственных телохранителей и провести ночь на каменном полу какого-то холодильника?

Чудеса да и только.

Медленно, точно боясь расплескать содержание раскалывающейся головы, я приподнялась на руках и, подождав с полминуты, попробовала осторожно приподнять веки. Все расплывалось вокруг черно-белыми пятнами.

Наконец после некоторой работы со своими зрительными анализаторами кое-что начало проясняться. Я была в пещере, пронизанной редкими лучами холодного света, маленькие кучки снега были рассыпаны тут и там. И выглядело это помещение именно так, как и должна выглядеть комната, в которой накануне некие титаны устроили грандиозную попойку: полный разгром и легкий налет дурных предчувствий. Пахло кровью. И это заставило мои глаза широко распахнуться, начисто выбив мысли о собственном самочувствии.

Позади что-то зашуршало. Я обернулась так быстро, что сама не заметила, как это сделала.

Сергей сидел чуть в стороне, на возвышении, отделенный от меня глубокой, покрытой тонкой корочкой льда лужей. Сгорбившийся, постаревший, потерянный. Рядом лежало тело жены: пустое, безвольное. В таких случаях принято говорить, что ее можно было бы принять за спящую, но сейчас все расставляли по местам разорванное до костей горло и алые круги, расходящиеся по воде. Лед у моих ног розоватого оттенка...

— Эх ты, царевна-лягушка... Моя царевна... — Он осторожно, отказываясь верить, провел рукой по изумрудным волосам.

Меня скрутило. Нет, это не то слово. Меня раздавило. Втоптало. Разметало.

Вопль рвался и рвался наружу, но пещера оставалась все столь же тихой.

Я вспомнила. Все. И в этот момент единственное, о чем я могла молить Ауте, — это забыть. Забыть навсегда. Не-е-е-ет...

...Обнаружила, что ползу к аррам, раня ладони об острую кромку льда. Может, не поздно? Может, удастся спасти? Помочь? Хоть что-то, хоть как-то... Сколько минут человеческий мозг остается жив после остановки сердца?

При этом я отчетливо понимала: нет. Тут уже ничего не сделаешь. Что-что, а убивать качественно меня научили. От обычной, пусть и страшной раны арр-леди не умрет: что такое регенерировать какое-то там горло для существа с ее генетическими данными? Но ведь и я клыками рвала отнюдь не только горло... Не-ет, пожалуйста, нет...

Я застыла на середине лужи, беззвучно рыдая. Мокрая, замерзшая, жалкая. Почти столь же жалкая внешне, как и внутри.

Сергей на все это трепыхание не обратил ни малейшего внимания. Осторожно опустив жену на камень алтаря, он встал на ноги, в последний раз коснулся ее лба.

— Спи, лягушонок. Самый прекрасный лягушонок в нашем политическом болоте... — Отступил на пару шагов, вскинул руку... И ее тело вспыхнуло нестерпимо ярким пламенем, в течение нескольких мгновений превратившись в горсточку пепла. Арры никогда не позволяли своему генетическому материалу попадать в чужие руки. Даже срезанная прядь волос через некоторое время должна была превратиться в безликую пыль.

Долго, бесконечно долго он стоял, невидяще вглядываясь в опустевший алтарь. Затем рука воина скользнула к висящему на боку мечу. Медленно, тугими оковами безграничного самоконтроля стягивая пылающую ярость, Сергарр повернулся ко мне.

Я сидела в луже подтаивающего льда, сосульки волос падали на лицо, нелепо торчали в разные стороны колени и локти. А он смотрел в огромные миндалевидные глаза, ежесекундно меняющие цвета и оттенки. Плавным, бесконечно длинным, бесконечно красивым движением Сергарр подался вперед, обнаженный клинок сверкнул холодом куда более вечным, чем тот, что окружал мое тело прозрачными розоватыми льдинками.

Я откинула голову назад. Рывками проносились какие-то судорожно-несвязные мысли. Надо сопротивляться: аакра все еще в руках, сила Источника со мной... Надо... Нельзя умирать... Но как хочется! Устала. Надо, надо. Долг. Двадцать лет...

Он подходил, от сапог разлетались осколки льда и маленькие розоватые капельки. Я закрыла глаза, неподвижная и покорная. Свернула связь Ве'Риани, делая все, чтобы облегчить смертному задачу. Долг? Да, у меня есть долг. Но сейчас, едва ли не впервые в жизни, долг казался далеким и незначительным, и все то, что я обязана была сделать, вдруг потеряло всякое значение перед тем, что во имя этого долга уже сотворили.

Сергей арр-Вуэйн имеет право судить. И я приму его суд.

Холод металла на горле. Я подняла веки, встретившись взглядом с бесстрастными, бездушными, убитыми глазами риани. Суди и приводи приговор в исполнение, человек. Только сейчас. Только сейчас, пока я еще в глубоком шоке, пока боль и изменения заглушают зов долга. Второго шанса не будет, ни у тебя, ни у кого бы то ни было еще!

Он занес меч для удара. Замер. И слитным, ритуальным движением опустился на одно колено, положив меч в ледяную воду к моим ногам.

Я уже видела арра в этой позе — когда мне делали предложение руки и сердца. Сейчас... это было нечто совершенно иное. Нечто, в основе чего лежало слово «должно».

Ни слова не было произнесено. Даже сен-образы не вспыхивали над нашими головами. Он принес клятву. Я ее приняла и, хотя этого и нельзя было делать, принесла свою. Разговор дрожью губ и движением глаз, разговор мгновенный и безошибочный, тот разговор, что я как-то видела между Нефрит и Сергеем. Теперь видения и мысли Нефрит жили во мне, а Сергей... Сергей исполнял ее последнюю волю.

Потом он протянул руку и вынул из моих волос цветок. Красивую, свежую розу, цвета белого золота.

Ауте была милосердна к своей дочери. Все вокруг завертелось золотым водоворотом, и я потеряла сознание.