Эрик Ластбадер - Вуаль тысячи слез

— Вода, — снова проговорил он, когда Маретэн попыталась вытереть его губы. Трясущийся указательный палец стал тыкать в круги на полуготовом рисунке.

— Терреттт, что ты пытаешься мне сказать?

Непослушные губы шевелились, в то время как безумец отчаянно пытался произнести хоть слово. Но единственное, что у него получилось, — глухое рычание. В глазах стояли слезы, он сжал руки в кулаки и заколотил по вискам.

— Нет, Терреттт! — Маретэн попыталась схватить его за руки. — Нет!

Лицо Терреттта покраснело, глаза закатились. Маретэн едва успела отскочить, как брат бросился на нее, промахнулся, снова бросился, упал, потеряв равновесие, и забился в эпилептическом припадке. Глаза были мутными, как у мертвеца.

Маретэн закричала, и в дверях тут же появился дэйрус.

— Вам лучше уйти, — сказал он, моментально поняв, что случилось.

Очень высокий и сутулый, дэйрус был не просто худым, а тощим. Глубоко посаженные глаза казались бледными и водянистыми, будто он долго смотрел на солнце. Щеки впали, как после долгой тяжелой болезни. Длинные пальцы тощих рук сплошь покрывали бурые пятна от странных жидкостей, с которыми он постоянно возился. Маретэн уже несколько раз встречалась с этим дэйрусом, его звали Кирллл Квандда.

Терреттт был быстр как молния, и все же он не мог сравниться с дэйрусом, который оказался на удивление сильным. Дэйрусу пришлось скрутить руки брату Маретэн за спиной. От его прикосновения Терреттт взвился словно ужаленный, глаза бешено вращались в глазницах, из рычащего рта вылетала слюна.

— Когда он в таком состоянии, вам опасно здесь находиться, — заявил дэйрус, пытаясь утихомирить Терреттта.

— Его зовут Терреттт, и не нужно делать вид, что его здесь нет, — довольно резко проговорила Маретэн.

В собственной резкости она ничуть не раскаивалась — слишком часто дэйрусы выплескивали затаенную обиду за то, что их считают ниже геноматекков, на тех, кто от них зависел, и вели себя с пациентами непростительно грубо. Возможно, тому способствовала пятилетняя стажировка, которую они проходили под руководством своего гэргона. Однако, несмотря на то, что дэйрусы безмерно раздражали Маретэн, ей никогда не приходило в голову пожаловаться отцу. Если не считать ежемесячных отчетов о состоянии Терреттта, она вообще почти не контактировала с отцом.

— Прошу прощения, — проговорил Кирллл Квандда, отводя Терреттта подальше от Маретэн, — но ваш брат… э-э… Терреттт не желает принимать лекарства. — Дэйрус направил спрей с лекарством, которое обычно вводилось подкожно, прямо в глаза брата Маретэн. Очевидно, из сетчатой оболочки глаза лекарство быстрее попадало в мозг. Маретэн не раз слышала о том, как отчаявшиеся наркоманы брызгают в глаза дистиллированный настой листьев лааги. Жестокое выражение постепенно исчезло из глаз Терреттта, он задышал спокойнее.

— Почему с ним такое происходит? — спросила Маретэн, вытирая с лица брата кровь и слюну.

В бешенстве Терреттт до крови искусал нижнюю губу.

— Ему сейчас нужен отдых, — сказал Кирллл Квандда, и в его голосе Маретэн, как ни старалась, не услышала злобы, — я провожу вас, и мы сможем поговорить.

Маретэн подняла на дэйруса усталые глаза. Приступ брата, казалось, лишил ее последних сил.

— Скажите, Кирллл Квандда, как долго вы занимаетесь Терретттом?

— Меня недавно перевели сюда, госпожа.

— Пожалуйста, не называйте меня так.

Кирллл Квандда испугался.

— Не понимаю! «Госпожа» — вежливая форма обращения.

— Это слово придумали мужчины для того, чтобы женщины знали свое место. Звучит унизительно. — Маретэн встала. — Мне пора идти.

Ярко освещенный коридор был устрашающе, не по-кундалиански пустым. Бледные гипсовые стены, медные крепежные детали — все выглядело невыразительно и пресно. Да, была своя привлекательность в гладкости и плавности элементов декора — их специально прорубали так, чтобы мельчайшие частицы осадочных пород распределились равномерно и в одном направлении. Натренированный глаз художницы позволял Маретэн мгновенно подмечать мельчайшие подробности. Овальные люки над головой пропускали дневной свет. Дэйрус провел Маретэн мимо палат, похожих на ту, где жил Терреттт. В некоторых из них она заметила красивые искристые облака, отмечавшие границу ионного защитного барьера. Больные беспокойно метались по палатам или напряженно смотрели в одну точку. Их пустые глаза, казалось, высасывали из Маретэн всю волю к жизни.

Бледные водянистые глаза Кирллла Квандды будто улыбнулись.

— С каждым днем Терреттт рисует все лучше и лучше, правда?

— Давайте лучше поговорим о нем самом.

Дэйрус вздохнул, будто заранее опасался, что она затронет именно эту тему.

— Мне бы хотелось чем-нибудь вас обрадовать…

В коридоре стояли другие дэйрусы и несколько вооруженных кхагггунов. Ускорив шаг, они прошли мимо палаты для буйных.

— Я бы с удовольствием сообщил вам хоть какие-то новости. — Квандда развел руками. — Но, к сожалению, мне нечего сказать. Состояние вашего брата не изменилось за десять лет пребывания в нашем заведении. Ни лекарства, ни процедуры не дают никакого результата. Приступы случаются периодически. Чем конкретно они вызваны, нам не совсем ясно, хотя основными негативными факторами остаются стресс и общее утомление.

— Понимаю, — с тяжелым сердцем проговорила Маретэн. Дэйрус не сказал ничего нового, но хотя бы потрудился преподнести это иначе, чем остальные. — Неужели необходимо постоянно пичкать его лекарствами?

— Боюсь, что без регулярных подкожных инъекций приступы приобретут неконтролируемый характер. Терреттт может поранить себя, как в том случае, после которого ваша семья определила его сюда. Нужно думать и о тех, кто будет с ним жить.

— Я очень благодарна, что его не перевели в общую палату.

— Следует признать, что это было не так легко организовать. Кое-кому из администрации… не нравится его нынешнее положение.

— А что вы сами об этом думаете, Кирллл Квандда?

— У меня дома висят две картины Терреттта.

Они дошли до лестницы — широкой, типичной для напыщенного кундалианского стиля, украшенной золотисто-черным ониксом. Ее освещало потолочное окно в форме глаза. Маретэн посмотрела назад в коридор. Настал неприятный момент прощания, она знала, что может отправиться куда угодно, а Терреттт заперт здесь навсегда.

— Что, у него вообще нет никакой надежды?

Дэйрус промолчал.

— Я отлично понимаю, что гэргоны запрещают вам разглашать какую-либо информацию о пациентах, но он мой брат, и я люблю его. У него, кроме меня, никого нет.