Елена Величка - Ушедший в бездну

Конрад с недоумением огляделся: он не заметил, как они перенеслись в подземелье замка, в каменный зал с узким оконцем, сквозь которое едва проникал дневной свет.

— Ты ошибся, — сказала мать. — Здесь нет выхода. Это окно служило для иной цели. В давние времена один из владельцев замка заточил в подземелье свою жену. В этом зале она провела двенадцать лет, до самой смерти. В окошко ей спускали на верёвке пищу и воду. В него она смотрела часами, видя только небо и покачивающиеся ветви деревьев.

Конрад поёжился.

— Я выбирался отсюда в парк.

— Сейчас в парке стоит охрана. Есть другой путь. Он откроется тебе сам.

Капеллан со слезами на глазах молился Божьей Матери, избавившей его от страшного греха и смертельной опасности. Он не имел права проводить обряд экзорцизма, но не мог отказать барону в его требовании. Злосчастный священнослужитель не сомневался в том, что Конрад одержим бесами. Об этом говорило многое, но старик не чувствовал в себе достаточных сил для борьбы за его душу.

Неожиданное вмешательство провидения спасло капеллана. К счастью, он ещё не успел начать обряд, и барон не имел повода обвинить его в намеренном причинении ущерба здоровью наследника.

Конрад лежал, как мёртвый. Врач и отец перепробовали все известные им способы, пытаясь привести его в сознание, но ничто не помогало. Герхард был на грани безумия: последний из его сыновей умирал на его руках.

— Не отнимай его у меня! — прошептал барон, прижимая к себе и стараясь согреть безжизненное тело мальчика. — Пусть он принадлежит тебе, но живёт!

Стоявший рядом врач сделал вид, будто не расслышал этих слов, но их услышала та, к кому они были обращены.

Конрад внезапно открыл глаза. Его тусклый взгляд скользнул по лицу Герхарда и вновь угас за опустившимися ресницами, дыхание стало глубоким и ровным: обморок сменился крепким сном. С жалостью глядя на измученного ребёнка, врач подумал, что несколько глотков тёплого молока принесли бы ему больше пользы, чем самые страстные мольбы, обращённые как к светлым, так и к тёмным силам. Однако давать советы барону Норденфельду было не только бессмысленно, но и опасно.

В это время голландец Лендерт, пьяный в дым, сидел в своей каморке и, прихлёбывая из горлышка пузатой бутыли, рассматривал медальон, который дал ему Конрад.

Лицо женщины, заключённое в золотой овал изящной рамки, было нежным, как у Мадонны. Светлые волосы, казалось, излучали призрачное сияние, окружавшее её голову золотистым ореолом.

— Чёрт побери! Да она святая! — пробормотал по-голландски Лендерт и, подняв глаза, увидел её перед собой. Она стояла и молча смотрела на него с тем же выражением, что и на портрете. Лёгкое мерцание исходило от её лица и волос, с плеч спускалась до самого пола тяжёлая белоснежная накидка. Лендерт хотел выругаться, но из его горла вырвалось какое-то хриплое мычание. Ноги его одеревенели и словно приросли к полу. Чувствуя, как холод ползёт от ступней к коленям, он смотрел на привидение и постепенно трезвел.

На глаза женщины навернулись слёзы. Она опустилась на пол перед изумлённым стариком, прижала руки к груди, взглянула на него с отчаянной мольбой и исчезла.

Лендерт сидел, не двигаясь, тупо уставившись туда, где она только что находилась.

Осторожный стук в дверь потряс его, как внезапный удар. Голландец с усилием поднялся, добрёл до двери, отодвинул щеколду и впустил в каморку Дингера.

— Я с плохими новостями, — сказал тот. — Наш юный барон и вправду знается с дьяволом. Говорит, будто мать-покойница приходит к нему по ночам. Якобы она ангел, отверженный Богом.

Лендерт пытался уяснить смысл услышанного.

— Что же теперь будет?

— Что будет? Конрад — единственный наследник, да и мал он ещё. Благородный папаша постарается его выручить, а расплачиваться придётся тебе.

— За что?

— Да хотя бы за то, что не доглядел за господским отпрыском, не заметил ничего подозрительного, не доложил, а значит, был в сговоре с нечистым. Ты ему рассказывал всякие истории, учил его говорить по-голландски, тебе и отвечать.

— О Господи, — пробормотал Лендерт, потирая лоб.

— Бежать надо, — подвёл итог Дингер.

— Бежать? Куда? Нет, друг мой, я уже слишком стар, чтобы бродяжничать.

Дингер угрюмо глянул на приятеля.

— Старое сухое дерево горит лучше молодого…

— Да ни в чём я не виноват! — взвыл Лендерт. — Бог свидетель, я и прежнему хозяину служил не за страх, а за совесть, и нынешнему не в чем меня упрекнуть.

Дингер усмехнулся.

— Не в чем, так не в чем, но, если скандал не удастся замять, кого Герхард отдаст на растерзание церковникам — своего наследника или старого дворового пса? Дело твоё, конечно, оставайся, а я ухожу. По мне лучше бродяжничать, чем висеть на дыбе.

Не будь голландец пьян, Дингер, вероятно, сказал бы ему, что идея побега принадлежит наследнику Норденфельда. Он не особенно верил в то, что им удастся осуществить свой замысел. О Конраде ничего не было известно. Возможно, его заперли где-то в нежилой части замка.

Пообещав Лендерту прийти снова, как только что-либо прояснится, Дингер возвратился в комнату Микулаша.

Конрад очнулся в своей постели. Рядом сидел врач. В окно светило солнце. Тучи разошлись, не пролив на землю ни капли дождя. За окном, высоко в небе, летали ласточки.

Беседа с матерью сохранилась в памяти Конрада в мельчайших подробностях. Он отдал бы половину отмеренных ему земных лет за то, чтобы мать была жива.

Медленно, постепенно возвратились и другие воспоминания: холод туманного рассвета, полумрак часовни, страх, боль от врезавшихся в тело ремней.

Стыд и ярость охватили Конрада при мысли о невольных свидетелях его унижения. Капеллан, врач, Фриц, Дингер… Кто ещё знал о том, что сделал с ним отец?

Дверь открылась, тихо скрипнув, но этот звук показался Конраду громом небесным — вошёл Герхард.

В те несколько мгновений, пока барон подходил к кровати, сердце его сына едва не разорвалось от ужаса. Конрад закрыл глаза и съёжился, затаив дыхание. Он напоминал пойманного в ловушку зверька, к которому приближается охотник.

Бросив беспокойный взгляд на своего пациента, врач встал и поклонился владельцу замка.