Джеймс Клеменс - Ведьмин огонь

— Потому что мы последние, Эррил.

И эти слова снова унесли его далеко-далеко, в давно забытые места:

— Последние в чем? — сурово потребовал он, наконец повернувшись к своей гостье.

— В отзвуке силы далекого прошлого, в Чи.

Эррил осклабился. Зачем она называла имя того бога, что оставил Аласию на растерзание Гульготе?

— У меня нет никакой силы.

Она опустила голову еще ниже, и волосы окончательно скрыли от жонглера ее лицо:

— Ты сомневаешься в своей силе, прожив на свете полтысячи лет?

— Это мой брат. Он сделал для меня все это.

— Шоркан, — дуновением ветра над водой прошептала она. При упоминании имени брата Эррил вздрогнул и сделал шаг навстречу загадочной лютнистке:

— Откуда ты столько обо мне знаешь?

— Я изучала древние сказания, — пальцем она отвела с лица волосы и глянула на жонглера блестящим фиалковым глазом. — И древние слова: трое станут одним, и будет создана Книга.

— Это всего лишь старые слова забытых времен.

Лютнистка прищурилась:

— Значит, ты уже не тот человек, о котором говорится в сказаниях. Тот человек спас и защитил Книгу, он бродил по городам и пытался поднять восстания против Гульготы и ее лордов — и имя его все еще живет в памяти этой страны.

— Старая история, не больше.

— Нет, история жива. Она длится и по сей день. — Волосы снова закрыли ее лицо.

— Но как ты узнала меня? — Эррил устало присел на подоконник.

Покачав лютню на коленях и еще раз пробежавшись по струнам, женщина тихо ответила:

— Это все музыка.

— То есть? Какое отношение к этому имеет лютня?

Женщина нежно провела кончиком пальца по красному дереву:

— Там, в глубине Западных гор, до сих пор находятся древние заросли деревьев коакона. Ты должен помнить их — деревья коакона, деревья духа. Или ты забыл и их?

— Я помню только одно, что росло в центре Алоа Глен. — И перед мысленным взором жонглера возникло солнце, медленно заходящее в усталых ветвях единственного дерева коакона. И бродяга вновь увидел сапфировые цветы, мерцавшие на ветвях в неверном свете заката. — Оно было выше любого шпиля в городе. — Нилен выпрямилась на жалкой постели и в первый раз полностью откинула волосы с лица.

— И оно все еще цветет? — спросила женщина, и в голосе ее прозвучали тоска и боль.

— Нет. Когда я видел его в последний раз, соли моря подточили его корни. — Эти слова словно ударили лютнистку в самое сердце, и как можно мягче Эррил закончил: — Теперь, вероятно, оно совсем погибло.

По щекам женщины покатились слезы:

— А та роща и называлась Локайхира, сердце леса, и… — рыданья не дали ей закончить.

Эррил спрыгнул с подоконника, неожиданно все вспомнив. Локайхира! Память вернулась к нему, как река, вдруг вышедшая из берегов и разлившаяся половодьем. Он вспомнил отца, курившего за кухонным столом трубку и потиравшего круглый живот. От ясной пронзительности этого воспоминания колени у него ослабли. Старый бродяга увидел и сеть красных жилок на носу отца, и то, с каким свистом вылетало дыхание из его крупных губ, и как скрипело кресло под его грузным телом…

— Отец… — прошептал он. — Когда-то отец рассказал мне, как в юности он попал в Локайхиру, но я всегда думал, что это сказки. А ведь он говорил о нимфах, обрученных с деревьями, о волках, высоких, как люди, и о деревьях в дом толщиной…

— Локайхира не сказка — это моя родина.

А перед глазами Эррила уже вставал его родной дом. Воспоминание об отце вызвало к жизни ещё тысячи образов, которые он так долго пытался забыть: вот они с братом играют в полях в прятки, вот он в первый раз целует девушку на празднике урожая, а вот дорога в полях, уходящая вдаль…

— Прости, — пробормотал он. — Что же стало с твоей родиной?

Плечи ее опустились:

— Это долгая история, происшедшая еще задолго до того, как твой народ пришел на эту землю. На наши деревья было наложено проклятье странным народом, называемым эльфами. — Лицо лютнистки стало отсутствующим, словно она целиком ушла в далекое прошлое, и Эррил почувствовал старую боль, от которой все еще ныло ее нежное сердце.

— Эти эльфы, о которых ты говоришь, — осторожно начал он, стараясь не спугнуть ее тишины. — Я слышал о них. Я слышал истории и о среброкудрых существах, но тоже считал их мифами.

— Время все превращает в мифы, — женщина быстро глянула в лицо жонглера. — Но только ты один, Эррил из Стендая, можешь знать это. К тому же теперь ты и сам миф и легенда.

Эррил молчал.

— Прошли годы, и мы все искали способ остановить умирание наших деревьев, — продолжала Нилен. — Но Блайт — древнее проклятие эльфов — не исчезал: листья превращались под нашими пальцами в пыль, ветви ломались, подточенные насекомыми. Наша роща стала простой кучей деревьев, но и те были обречены на смерть, пока не появились ваши маги и не сохранили остатки коакона именем Чи. Но когда его власть покинула страну, Блайт вернулся, и наши деревья — наши дома — . снова стали медленно гибнуть. Молодые деревца зацветали слишком рано и гибли, старые падали, не давая семян. И со смертью деревьев стали умирать и мы.

— Твой народ?

— Мои сестры и наши души. Мы связаны с деревьями так же, как и ты со своей душой, и не можем жить друг без друга.

— Так ты…

Нилен убрала с лица волосы:

— Я нюмфая.

— Ты хочешь сказать, нимфа?

— Так нас зовут люди, — печально усмехнулась она.

— Но отец говорил, что вы не можете отходить от своих деревьев дальше, чем на сотню шагов. Как же ты здесь, в чужом мире?

— Твой отец ошибался, — Нилен положила руку на лютню. — Мы должны быть рядом со своей душой, но не с деревом. Мастер с Западных гор вырезал эту лютню из последнего умирающего дерева… моего дерева, и душа моя покоится в ней. И ее музыка есть песня былых времен, взвывающая к тем, кто еще помнит древнюю магию.

— Но зачем? Времена магии давно миновали.

— Она просто притягивает к себе тех, в ком осталась лишь малая толика прошлого, как магнит притягивает к себе любое железо. Я брожу по стране и играю на лютне, сзывая тех, кто обладает забытой силой. Музыка позволяет мне заглянуть в души слушающих, и так я увидела, что вспомнил ты: перед глазами у тебя встали башни Алоа Глен и родные поля Стендая. И я поняла, кто ты.

— Но чего от меня хочешь ты?

— Исцеления.

— Кому?

— Локайхире. Я осталась одна, последняя, и с моей смертью умрет мой народ и его душа. Я должна не допустить этого.

— И чем я могу помочь тебе?

— На это у меня нет ответа. Но перед смертью нашей старейшине было дано виденье.

Эррил вздохнул и провел рукой по глазам, словно стараясь избавиться от чего-то: