Джон Мур - Срази и спаси!

Потом сказал:

— Энн, сегодня вечером, когда я поднялся к себе в номер, я подошел к окну и увидел розовый куст. Обычно такие кусты зацветают только летом, но этот, укрытый от ветров, уже дал бутоны. Свет из окна падал на единственный цветок, и несколько капелек воды на нежных лепестках мерцали, точно жемчужины, в лучах лампы. Вот все, что мне было видно, Энн: выхваченная из мрака единственная безупречная роза, и, увидев ее, я подумал о вас.

— О-о! — вздохнула Энн. — Как мило! — Она прильнула к принцу и положила голову ему на плечо. Шарм чувствовал легкое дыхание, овевавшее его шею. Его артериальное давление взлетело к небесам. Настал миг испробовать кое-какие приемы.

— Знаете, Шарм, у вас и у меня много общего.

Он обвил рукой ее талию, прикидывая, насколько велик риск, если он дотронется до ее бедра.

— Правда?

— Угу. Ваш отец и моя мачеха завидуют нашей юности и народной любви к нам.

Другой рукой он откинул волосы с ее лба.

— Пожалуй…

— Мы одинаково серьезно относимся к нашему долгу перед нашим народом.

— Э… Угу… Вроде как. — Он слегка придвинул ее к себе, и она еще теснее прижалась к нему всем телом. Он наклонил голову к ее лицу, и теперь его губы от ее губ отделяли какие-то дюймы.

Энн блаженно закрыла глаза, ее мысли куда-то уплыли, и, не думая, она продолжала шептать:

— И ваша и моя мать умерли родами.

Принц напрягся.

— Ну и что?

— Когда я была маленькой, я все время думала о ней. А вы думаете о вашей матери?

— Э… не в такие минуты.

— Так странно — расти без матери, зная при этом, что она умерла, чтобы дать жизнь тебе.

— Одну минуту!

— В определенном смысле мы повинны в их смерти, почти так, будто мы их убили.

Артериальное давление Шарма рывком вернулось с небес на землю.

— Э-эй… — Такая мысль могла охладить даже семнадцатилетнего юношу в приапическом раже.

— Не то чтобы я ощущала какую-либо вину. А вы, когда росли, вы думали о чем-либо подобном?

— Нет! — Принц выпрямился и уронил голову Энн на подушку. — Нет, я никогда о подобных вещах не думал. И в эту минуту у меня нет особого желания размышлять о них. Эх, умеете вы убить романтическое настроение!

— Романтическое настроение? — Энн словно бы только сейчас поняла, где находится, и соскочила с кровати. — Простите. Я не хотела… вы же не думаете, будто я… Мне пора! — Она распахнула дверь. — Ну, увидимся утром. — Она протянула ему руку для пожатия.

Принц словно не заметил ее руки.

— На улице холодно?

— Э… кажется, немного знобко.

— Отлично! — вздохнул Шарм. — Пойду погуляю.

Стук его сапог разбудил весь этаж, и Энн лишь с большим трудом удалось вернуться в свою постель, оставшись незамеченной.

Когда они выехали из деревни, солнце еще не выпило утренние туманы, однако на этот раз Шарм и Венделл не стали мешкать и развлекаться, даже когда деревня скрылась из вида. Венделлу удалось поспать часа четыре — более чем достаточно, если в вас кипит энергия юности, и, бурля веселым возбуждением, он то и дело далеко обгонял остальных, исследовал боковые тропы и мчался назад галопом. Шарм испытывал внутреннее напряжение, которое возникает в предчувствии близкой опасности. Хотя внешне он сохранял полное спокойствие, ему не терпелось поскорее взяться за дело. Мандельбаум трудился всю ночь, однако на его лице не было и тени утомления. Он крепко сидел в седле и с апломбом попыхивал трубкой.

Энн смотрела прямо перед собой, ехала молча, а на все расспросы отвечала «м-м-м». Принца она старательно игнорировала. Тот факт, что никто, казалось, не замечал, с какой тщательностью она его игнорирует — а сам принц тем более, — делал его поведение накануне ночью еще более нестерпимым. Когда они добрались до терновой изгороди, Венделл порыскал туда-сюда, пока не нашел кучу обгорелых веток.

— Вот тут. Тут все и было. Видите, тут мы развели костер.

Мандельбаум внимательно разглядывал изгородь. И Шарм тоже.

— Ни малейших следов. Ничем не отличается от остальной. Взгляни! Я врубился где-то здесь, но при взгляде на нее теперь и не догадаешься.

Мандельбаум кивнул, достал из кармана маленькие ножницы, отстриг веточку, завернул ее в тряпицу, а потом положил в карман куртки вместе с ножницами. После чего забросил плащ через плечо.

— Ну, так за работу!

— Что вы собираетесь делать? — спросила Энн, не выдержав.

— О! — сказал Шарм. — Она все-таки заговорила!

— Заткнитесь! Что вы собираетесь делать?

— Наблюдать и ждать.

Шарм сидел перед деревом и что-то вырезал из ивовой коры, а Мандельбаум с Венделлом открыли два больших мешка и начали доставать оборудование. Сначала они вытащили десятки деревянных колышков, покрытых сложной резьбой, и вбили их в землю примерно по кругу. Видимо, расстояние между колышками имело огромное значение — они постоянно измеряли его куском веревки с узлами. Потом достали кожаные кисеты с порошками и посыпали этими порошками землю между колышками. Потом вскрыли флаконы с вонючими жидкостями, набрали их в стеклянные пипетки и покапали на землю и на колышки. Потом достали металлические колпачки из меди, бронзы, а также, к удивлению Энн, из золота и серебра и надели их на некоторые колышки.

— А вы ничего делать не собираетесь? — спросила Энн у Шарма.

— Я уже делаю. Видите, я вырезал свисток.

— Помочь им, вот я о чем!

— Похоже, у них все ладится и без меня.

— Хм-м-м! — Энн гневно отошла, и Шарм отметил про себя, что ее одежда просто сшита для гневных движений.

Она направилась к Мандельбауму.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь?

— Нет, — сухо ответил Мандельбаум. — Вы будете только мешать. Ночью я показал Венделлу что к чему. Просто посидите где-нибудь там.

Энн вернулась к дереву и села возле Шарма.

— Ну, хорошо. Наверное, я сглупила. Собственно говоря, мне, наверное, следует поблагодарить вас за вчерашнюю ночь.

— Что? Поблагодарить меня? За что, собственно?

— За то, что… не злоупотребили… вчера ночью. Я, кажется, как-то забылась. Я была готова… поцеловать вас… и вообще. Вчера ночью мне почудилось, что вы меня отвергли, но теперь я поняла, насколько не права. Если бы не ваша сила характера, я могла бы сделать то, о чем теперь мы оба сожалели бы.

— А! — сказал принц, затем несколько раз открывал рот, словно собирался что-то сказать, но в последний миг передумывал. Молчание продлилось несколько минут, и он наконец сказал: — По-моему, я могу быть с вами абсолютно откровенным. Я ушел погулять не потому, что был облачен в броню добродетельности. Я ушел потому, что расстроился из-за разговора про матерей. То есть меня правда очень влекло к вам.