Роберт Скотт - Ореховый посох

Когда Рала снова подплыла к нему, Хаден понял, что она уже не владеет собой. Своей широкой ладонью он крепко уперся ей в грудь и держал ее на расстоянии от себя, а она беспомощно барахталась и молила спасти ей жизнь. Впрочем, тратить силы на борьбу с ней Хаден не собирался: он с силой нажал ей на плечи, и она с головой ушла под воду.

Ничего, думал Хаден, это не займет много времени, и вскоре он уже сможет спокойно плыть дальше к ронскому берегу. Кстати, если Ралы не будет рядом, он будет волен поступить с пленниками так, как сочтет нужным. Не пройдет и авена, как он получит этот каменный ключ или узнает, где этот ключ находится. Ну, а беглецы — оба! — будут, разумеется, мертвы.

Рала удивила его: она оказалась сильнее, чем он ожидал. Крепко вцепившись ему в запястье, она принялась и его тянуть вниз, под воду. Хаден дважды погружался с головой, прежде чем понял, что совершил ошибку. Рала яростно сражалась за жизнь, и сил у нее, надо сказать, пока хватало; она так лягалась и вырывалась, что Хадену пришлось ее выпустить.

«Ну и ладно, — решил он. — Все равно она не в состоянии со мной тягаться, и я легко от нее уплыву».

Он даже усмехнулся, увидев, что она качается на поверхности в нескольких шагах от него. Хаден вдруг подумал, что может и сам не доплыть до берега. Что ж, прежде чем он умрет, он с удовольствием послушает ее отчаянные мольбы о помощи, зная, что никто ей на помощь не придет.

Однако Рала, собрав последние силы, все же попыталась догнать его:

— Пом Рала!

Хаден злобно что-то прорычал и даже поморщился, когда она ухитрилась-таки схватить его за рубаху. Пронзительно вопя и царапаясь, она цеплялась ему за руки, за волосы и даже за лицо, пытаясь во что бы то ни стало обрести надежную опору. Перевернувшись на спину и приблизив к ней свое покрытое страшными шрамами лицо, Хаден вместе с ней погрузился под воду, готовясь нанести ей сокрушительный удар кулаком, но не успел:

Рала вдруг перестала сопротивляться и выпустила его руки, глядя на него широко раскрытыми от ужаса глазами.

Последний умоляющий вопль ее оборвался, и тело ее закачалось на волнах, точно кусок измочаленного морем плавника. А потом вдруг начало уменьшаться, ссыхаться и вскоре превратилось в пустой кожистый мешок, полный разрозненных бледно-желтых костей.

— Алмор, — проворчал одобрительно Хаден и вновь поплыл к ронскому берегу.

Вскоре он почувствовал прикосновение алмора — слабое приятное покалывание: демон, всплыв из неведомых глубин, точно окутал его теплым магическим одеялом, согревавшим и дававшим силы. Бесплотное тело алмора было похоже на густую молочно-белую жидкость, клубящуюся в морской воде, и Хаден видел, как легко его руки проходят сквозь эту желеобразную массу, которая поддерживает его, помогая плыть размеренно и спокойно.

Ничего, вместе они наверняка поймают этих ронцев, отыщут пропавший камень Малагона, а потом в течение всего следующего двоелуния будут наслаждаться болью и страданиями своих жертв!

Дождь наконец прекратился, и пока на улицах сохла грязь, над ними плыли тяжелые волны отвратительных испарений. Хуже всего было по утрам — отчего-то казалось, что даже солнце припекает сильнее, чем днем. По утрам Ханна особенно ненавидела грязные улицы Миддл-Форка: как бы осторожно она ни ступала, ее тщательно вымытые вечером башмаки мгновенно покрывались мерзкой жижей, а сама она буквально плавала в поту.

Проклиная себя за то, что забыла взять свои темные очки — Ханна прямо-таки видела, как они валяются на переднем сиденье ее машины, куда она их, как всегда, небрежно бросила, — она чувствовала, что уже выработала привычку постоянно щуриться. Конечно, темные очки свели бы на нет любые ее попытки слиться с местным населением; ее тут же арестовал бы первый же малакасийский патруль, но порой ей казалось, что игра все равно стоила бы свеч.

— По крайней мере, меня отвели бы в какое-нибудь темное место, — пробормотала она и прибавила со вздохом: — Нет, это все-таки было бы, наверное, еще хуже.

В то утро Ханна спешила назад, в дом Алена, расположенный в ближнем предместье Саутпорта, неся на плече большую пеньковую сумку, битком набитую всякой снедью — овощами, фруктами, свежим хлебом; еще оттуда выглядывали две большие бутыли с вином и почти целая туша неведомого животного, которое здесь называли «ганзель».

Ханна научила Черна — на свою голову! — игре «Камень, ножницы, бумага», и теперь он каждый день требовал поиграть с ним, особенно когда наступало время помочь ей по дому. Принести дров? Камень ломает ножницы. Купить продукты к завтраку? Бумага накрывает камень. Выгрести золу из плиты? Ножницы режут бумагу.

Черн превратился в настоящего виртуоза, в гениального знатока науки о камне-бумаге-ножницах, и каждый раз, когда он, выиграв, разражался совершенно нечеловеческим хохотом, у Ханны возникало ощущение, что это оперный бас, пьяный в стельку, пробует свои вокальные возможности на лестничной клетке.

Обойдя стайку маленьких уличных попрошаек, Ханна, ступая прямо по жидкой грязи, перешла на другую сторону улицы, свернула в переулок и срезала часть пути, пройдя позади нескольких крупных промышленных предприятий. Она вынырнула на главный бульвар всего в нескольких кварталах от дома Алена, пообещав себе, что потом непременно вернется и накормит голодных детей тем, что останется от завтрака. Но сейчас ей больше всего хотелось снова оказаться в доме Алена Джаспера. Старик успел уже немало поведать ей об Элдарне, о его населении, об истории, и все же ей не терпелось узнать как можно больше, особенно если она хочет отыскать Стивена и вернуться с ним вместе в Айдахо-Спрингс.

Хотя она чувствовала: Ален что-то от нее скрывает. Они жили у него уже довольно давно — с того вечера, когда Черн на руках принес старика из таверны «Миддл-Форк». Ханна вздрогнула, вспомнив, как жалобно тогда Ален молил, чтобы ему позволили умереть, а Хойт все пытался его утешить и твердил:

— Ничего, старина, если бы я выглядел так же, как ты, и так же вонял бы, мне, наверное, тоже хотелось бы умереть!

Но они догадались, что все гораздо серьезнее, когда Ален с отчаянием ответил Хойту:

— Нет, ты не понимаешь: он мне умереть не позволит!

— Кто не позволит? — спросил Хойт, теперь уже с тревогой. — Как тебя понимать? Скажи, Ален, что с тобой случилось.

— Конечно, где тебе меня понять! У тебя ведь и семьи-то нет, — проворчал Ален, вдруг рассердившись. — Только он меня ни за что не отпустит, он даже умереть мне не позволит, мерзавец, безумец проклятый! Вот я и потерял своего Джера, своего милого мальчика!