Питер Дэвид - Путь к рассвету

Совсем непросто оказалось произнести эти слова. Никогда и ничто еще не давалось Мэриэл с таким трудом. Ведь на самом деле она любила Вира Котто. Прошедшие годы, замужество за Дурлой… ничто не изменило в ней этого чувства. Вир остался для нее и солнцем, и луной, и звездами. Она согласилась перенести позор «карточного проигрыша», когда Вир уступил ее Дурле, и сделала вид, будто она в тайне всегда мечтала стать женой Премьер-министра, но все это только потому, что так велел ей Вир. Она желала помочь Виру, и готова была служить ему любыми возможными способами.

Она не солгала Дурле касательно своей первоначальной цели, ради чего она решила сойтись с Виром Котто. Но потом ведь все изменилось. Она поняла, какой необыкновенный Вир на самом деле. Однажды настал такой день, самый важный день в ее жизни, когда Мэриэл с внезапной ясностью поняла, что все ее предшествующее существование — это не более чем сон, что Вир — единственный во всей Вселенной, кому она должна принадлежать.

И с тех пор ни на одно мгновение она не усомнилась в этом. Она знала, что рано или поздно с Дурлой что-нибудь случится. Что-то отвратительное. Что-то непоправимое. Но до этих пор она будет изображать из себя покорную жену и думать лишь о том, как бы снабдить Вира всей информацией, какая может ему пригодиться. Потому что Вир сказал, что именно этого хочет от нее.

Дурла кивнул и улыбнулся, услышав слова, подтверждающие любовь Мэриэл к нему, точно так, как она и рассчитывала.

— Ты же знаешь мои сны… Мои великие предвидения, — сказал он.

— Конечно, знаю. Их знают все на Приме Центавра.

— Верь мне или нет, любовь моя… но в моих снах… именно ты приходишь ко мне.

— Я? — рассмеялась Мэриэл. — Я очень польщена.

— Так и должно быть. Не каждой женщине удается стать источником вдохновения для Премьер-министра Примы Центавра. — Дурла медленно обошел вокруг Мэриэл, заложив руки за спину. — И тем не менее… есть и те, кто неправильно понимает, каким образом ты «вдохновляешь» меня.

— Понимают неправильно? Как?

— Они думают, что ты контролируешь меня. Что я становлюсь вроде как… — Дурла закатил глаза и покачал головой. — …Вроде как одержимым и теряю свое мужество в твоем присутствии.

— Как странно, — горячо воскликнула Мэриэл, закончив заплетать свои волосы. — Ведь ты Дурла, Премьер-министр Примы Центавра. Не найдется ни одной женщины, которая могла бы что-то потребовать от тебя.

— Ты это знаешь. И я это знаю. Но они, — и Дурла указал в неопределенном направлении, где могли находиться вездесущие «они», — они думают по-другому. И я боюсь, что мне придется что-нибудь предпринять в связи с этим.

— Я поддержу любое твое решение, возлюбленный мой, — Мэриэл развернулась в своем кресле и улыбнулась Дурле самой лучезарной из своих улыбок.

Дурла ударил ее с такой силой, что она просто вылетела из кресла.

Мэриэл упала на спину, ударившись затылком об пол. И осталась лежать, оглушенная, чувствуя, как кровь ручьем хлынула между зубов и начала сочиться из носа. Нижняя губа уже распухла, а верхнюю постепенно охватывало онемение.

Мэриэл попыталась было вымолвить что-нибудь, как-нибудь, но тут Дурла рывком поднял ее на ноги. Она попробовала отпихнуть мужа, но тот был слишком крепок. Он еще раз взмахнул рукой, и на Мэриэл обрушился новый удар. В том месте, куда он пришелся, на коже Мэриэл осталось красное пятно, а Дурла тем временем обрушил на нее еще и кулак своей левой руки, и Мэриэл снова рухнула на пол. Ее легкие охватил приступ кашля, и она сплюнула кровь.

— Вот так-то, — сказал Дурла.

— Вот так? — Мэриэл не могла поверить своим ушам. — Что… в чем я провинилась? Чем я не угодила тебе…

— Ты здесь ни при чем. Но к несчастью, мы живем в таком мире, где не важно, кто есть кто, а важно лишь, какое впечатление производишь ты на других, — печально сказал Дурла. — И если другие считают, что ты сделала из меня подкаблучника… Что я позволяю тебе манипулировать собой… это может очень негативно сказаться на моей карьере. Даже если это и неправда. А потому требуется показать всем, кто ошибался во мне, что я самостоятельный человек.

Он пнул Мэриэл, лежавшую на полу, в живот. Она согнулась, съежившись едва ли не в позу эмбриона, и тогда Дурла своим ботинком ударил ее в лицо. Мэриэл, всхлипнув, перевернулась на спину, по-прежнему прижимая к животу ноги. Она почувствовала, как что-то маленькое и твердое болтается у нее во рту. Потрогав это языком, она убедилась, что лишилась по крайней мере одного зуба. Она выплюнула его, и зуб покатился по полу с отвратительным тихим тикающим звуком.

— Да, — удовлетворенно сказал Дурла. — Теперь всем будет ясно, что Дурла не женский подкаблучник. Дурла не был и не будет рабом у женщин. Может, ты и была моим вдохновением… но меня не замучат угрызения совести, если я стану обращаться с тобой, как с самой низкой из падших женщин. У меня не было, нет и не будет фаворитов и фавориток. Эти игры не для меня. Потому что, понимаешь ли, никто и ничто не может быть важнее, чем Прима Центавра. И лишь сильный человек может помочь нашему любимому миру достичь его истинного величия.

— Вир, — невольно вырвалось у Мэриэл. Это было сказано очень тихим, хриплым шепотом, и Дурла, увлеченный собственной речью, не расслышал ее слов.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Дорогой… я сказала… дорогой… пожалуйста… не делай мне больно… не надо больше… — Мэриэл сама не могла узнать собственный голос, настолько он был задушен болью.

— Мне нужна полная поддержка всех министров в отношении всей военной программы, планируемой нами, — сказал Дурла. Он нагнулся над Мэриэл, но говорил при этом с такой силой, будто находился во многих световых годах отсюда. — Ты только представь себе это, Мэриэл. Представь себе могучие звездные крейсера, горделивые, стройные, готовые нанести всесокрушающий удар. Они ждут лишь одного, чтобы я приказал им «Вперед!» — и они промчатся по всей галактике, словно черное облако смерти, устанавливая повсюду новый порядок и объединяя все разрозненные миры под единой властью. Но все это случится лишь в том случае, если весь Центаурум будет полностью подвластен и покорен мне. Мне. Никаких сомнений, никаких особых мнений, никаких признаков слабости. И мне нельзя допустить, чтобы кто-нибудь хоть на секунду мог подумать, будто я могу быть мягкотелым. Ты понимаешь это, Мэриэл?

— Да… Я… понимаю… я…

— Вот и отлично.

И только тогда он приступил к тому, чтобы сделать Мэриэл по-настоящему больно.

Лишь одна мысль осталась теперь у нее в голове, единственные слова, которые она повторяла про себя снова и снова: «Вир… Вир поможет мне… Вир спасет меня… Вир… Я люблю тебя…»