Кристофер Сташефф - Чародей поневоле

Род понимающе кивнул:

— И много ли было таких?

Бром обжег его гневным взглядом.

— Семеро,— ответил он.— За минувший год я стал доверять семерым стражникам.

Род криво усмехнулся, взял серебряный с пурпуром камзол и надел его.

— Стало быть, для того чтобы ты стал обо мне высокого мнения, ты можешь приказать мне, к примеру, отведывать блюда с королевского стола, дабы проверить, не отравлены ли они.

— Нет,— покачал головой Бром,— Это удовольствие предоставлено мне, и только мне.

Мгновение Род молча смотрел в глаза карлику.

— Что ж…— Он пожал плечами и, отвернувшись, накинул на плечи пурпурный плащ.— Как я посмотрю, ты до сих пор жив.

Бром кивнул:

— Хотя несколько раз хворал, и сильно хворал, парень. Но похоже, у меня особый дар — яды я чую за версту, и мне нет нужды помирать, чтобы окончательно убедиться в том, что еда была отравлена.— Он ухмыльнулся и, быстро подойдя к Роду, хлопнул того по затянутому кольчугой животу: — Ну, полно, нет причин печалиться! Тебе-то придется только от мечей отбиваться, ну, может, порой от арбалетов, так что — не впадай в тоску!

— Какая там тоска, что ты! Я просто весь трепещу от предвкушения,— пробурчал Род.

Бром развернулся и зашагал к двери.

— Теперь нам пора в зал Королевского Совета! Пойдем же, я покажу тебе, где твой пост.

Обернувшись, он указал на Большого Тома:

— А ты, Том, ступай в казармы. Твой господин покличет тебя, когда ты ему понадобишься.

Том вопрошающе взглянул на Рода. Род утвердительно кивнул.

Бром распахнул дверь и торопливо вышел. Род улыбнулся, покачал головой и поспешил за ним.

Зал Королевского Совета представлял собой просторную круглую комнату, большую часть которой занимал круглый стол двадцати футов в поперечнике. Массивные двери располагались по сторонам света, только на северной стороне виднелся глубокий камин, где был разведен не слишком жаркий огонь.

Стены были увешаны яркими гобеленами и богатыми мехами. Над камином красовался большой щит с королевским гербом. Потолок изгибался дугой, формируя почти куполообразный свод, покоившийся на мощных выгнутых стропилах.

Стол был сработан из полированного ореха. Вокруг него сидели двенадцать великих лордов королевства: герцог Медичи, князь Романов, герцог Глочестер, принц Борджа, граф Маршалл, герцог Стюарт, герцог Бурбон, принц Габсбург, граф Тюдор, барон Руддигор, герцог Савойский и престарелый герцог Логир.

Собрались все, слушая, как герольд зачитывает их имена, глядя в свиток пергамента,— все, кроме самой королевы, Катарины Плантагенет. Размышляя об именах, которые элита эмигрантов-романтиков избрала для себя, Род решил, что они были не только романтиками, но еще и полными идиотами. Это надо же — возвести на престол Плантагенетов!

Рядом с каждым из великих лордов восседал тощий, сутулый, морщинистый старикан. Лица у всех были почти одинаковые, с горящими голубыми глазами, да и лысины у всех старикашек выглядели как у близняшек.

«Советники, что ли?» — подумал Род. Странно, что все они были на одно лицо…

Все собравшиеся восседали на тяжелых резных стульях из темного дерева. Напротив восточной двери стоял единственный свободный стул — выше остальных, золоченый.

Забил барабан, запели фанфары, лорды и советники поднялись.

Створки массивной восточной двери распахнулись. В зал вошла Катарина.

Род стоял у западной двери. Отсюда королева была ему прекрасно видна, и сердце его замерло при виде ее.

Облачко серебристых волос обрамляло овальное, с тонкими чертами лицо с огромными синими глазами и губками, подобными розовому бутону. Стройная девичья фигурка, едва наметившиеся груди, по-кошачьи изящные бедра облегало легкое платье из тонкого, струящегося шелка, схваченное на поясе широким поясом.

Королева опустилась на золоченый стул, положила руки на подлокотники, села гордо и прямо.

Бром О'Берин вскарабкался на табурет справа от Катарины. Прямо напротив нее сидел герцог Логир. Его советник наклонился к самому его уху и что-то прошептал. Герцог раздраженно шикнул на него.

Бром О'Берин кивнул герольду.

— Большой Королевский Совет собрался! — выкрикнул герольд.— Высочайшие и величайшие мужи страны Грамерай съехались сюда! Так пусть же все они, кто желает изложить свои жалобы королеве, сделают это перед лицом равных себе пэров королевства!

В зале наступила мертвая тишина.

Герцог Бурбон смущенно заерзал на стуле и кашлянул.

Бром повернул к нему голову.

— Милорд Бурбон,— пророкотал карлик.— Вы желаете обратиться к королеве?

Герцог медленно поднялся. Его камзол был расшит ирисами, волосы и усы у него были светлые.

— Ваше величество,— сказал герцог и торжественно поклонился королеве,— и вы, лорды, собратья мои,— поклонился он всем собравшимся, затем вздернул подбородок и расправил плечи,— Я желаю выразить свой протест.

Катарина вздернула головку так, что возникло полное впечатление, будто она смотрит на герцога свысока.

— Что вызывает у вас протест, милорд?

Герцог Бурбон уперся взглядом в стол.

— С тех самых пор, как предки наши прилетели со звезд, крестьяне были подданными своих господ, а их господа были подданными великих лордов. Великие же лорды, в свою очередь, всегда были вассалами короля… королевы,— поправил он себя и поклонился Катарине.

Губы королевы вытянулись в тонкую ниточку, однако она смиренно снесла намек.

— Это,— продолжал герцог,— есть естественный порядок: то, что всякий человек является подданным другого, который выше него, и этот порядок и справедливость должны быть заботой господина. В своей вотчине он должен олицетворять закон, повинуясь, несомненно, своей королеве.

Он снова отвесил Катарине учтивый поклон, и она снова сдержалась, однако пальцы ее так крепко сжали подлокотники стула, что костяшки побелели.

— И вот теперь ваше величество готовы отменить этот величайший многовековой порядок и поставить над нами судей, которых вы желаете назначать самолично, дабы они чинили суд в наших вотчинах, и судьи оные, по вашему разумению, не должны повиноваться никому, кроме самих себя. Это, однако, противоречит мудрости вашего отца, благородная королева, и мудрости вашего деда, и всех ваших предков от начала вашего рода. Если мне будет позволено выразиться проще, я бы сказал, что я нахожу настоящее решение насмешкой над вашими великими и благородными пращурами, а от себя скажу прямо: мне невыносимо присутствие этого крестьянина, этого вашего простолюдина, который считает себя моим господином, пребывая под крышей моего родового поместья!