Золотые анклавы - Наоми Новик

занятие, но делать было нечего – да я и не смогла бы за него взяться. Я отдала разделитель маны, и мой личный запас был пуст. Поэтому я встала и начала делать отжимания, чтобы собрать ману. Я все еще была в прекрасной форме – в школе я готовилась к пятисотметровому спринту, от которого зависела моя жизнь, и мое состояние только улучшилось после того, как я провела несколько дней в Уэльсе, с неограниченным запасом еды, питья и любви. Я делала отжимания как положено: грудью до земли и счет вслух.

Бедный озадаченный сад медленно и изящно раздвинул укромный уголок с обеих сторон, давая мне больше места, а когда я поднялась, досчитав до семнадцати, в уголке возникла корзинка с ковриками для йоги. Это наверняка было заложено в базовой программе: скорее всего, девять из десяти лондонских магов в дорогих спортивных костюмах регулярно являлись сюда ради приятной групповой тренировки с видом на водопад. Впрочем, они не собирали ману, а упражнялись просто ради удовольствия. Им стоило съездить на выходные в Уэльс. Не обращая внимания на корзинку, я сжала кулаки и продолжила отжиматься на голом камне, отсчитывая капли с трудом добытой маны, которые падали в пустой кристалл, по-прежнему висящий у меня на шее. Когда я дошла до тридцати, он слабо засветился.

И тут я заметила, что Лизель, скрестив руки на груди, стоит неподалеку и хмурится. Я ненавижу отжимания; отчасти мне хотелось, чтобы кто-нибудь явился и нашел для меня другое занятие или, по крайней мере, дал повод оторваться, и Лизель для этого отлично подходила. Но все-таки я дошла до пятидесяти, прежде чем подняться, орошая пóтом высокие разноцветные гладиолусы в ближайшем вазоне. Я ожидала, что Лизель назовет меня дурой; честно говоря, я так себя и чувствовала. Это было все равно что тащить десять миль ведро от жалкого грязного ручейка, чтобы полить цветок, растущий у огромного озера.

Но Лизель ничего не сказала; она всего лишь наблюдала за мной, загадочно щурясь. У меня возникло ощущение, что я стою за зеркальным стеклом, а на другой стороне тикает большой сложный механизм, весь вибрирующий от движения тридцати тысяч шестеренок. Мне это не понравилось.

– Тебе что-нибудь нужно? – холодно спросила я. – Нашла еще одного чреворота?

Лизель грубо фыркнула и сказала:

– Только не плачь.

Я с вызовом уставилась на нее, набирая воздуху в грудь, и тут она меня огорошила:

– У вас все получилось. В зале остались только вы с Лейком. В чем мы ошиблись?

Я, честно говоря, не собиралась плакать – гораздо больше мне хотелось ей врезать.

– А что? Снова собираешься загнать миллион злыдней в ловушку? – прорычала я.

– Он умер? – спросила Лизель, как будто разговаривала с маленьким ребенком (впрочем, без особой деликатности).

– Надеюсь, – напрямик ответила я.

Она могла думать что угодно. Отчасти мне хотелось внушить ей, что это я убила Ориона и оставила его лежать на полу выпускного зала, прежде чем торжествующе выскочить на волю самой.

Но с Лизель этот номер не прошел.

– Там был еще один чреворот, – сказала она.

Я всю жизнь пугала людей, хотя предпочла бы с ними дружить, ну или, по крайней мере, спокойно одалживать у них молоток или ручку. Но теперь, когда мне хотелось припугнуть Лизель, она, разумеется, осталась невозмутима.

И неумолима. Я сдалась. Я не желала и дальше от нее отбиваться, парируя уколы, пока она продолжала бы бить по больному.

– Это было Терпение, – сказала я. – Оно сожрало Стойкость и спряталось где-то в школе. Оно настигло нас у ворот незадолго до того, как школа рухнула. И кстати, – безжалостно добавила я, – я хотела просто уйти. Орион не согласился. Он вытолкнул меня за ворота, и тварь до него добралась. Он не позволил мне его вытащить. Вот и вся история, надеюсь, ты удовлетворена. Короче, я пошла.

Лизель широко раскинула руки:

– Куда? Сидеть в палатке под дождем?

– Есть другие варианты?

– Да, – кивнула Лизель. – Давай поужинаем.

Как только она это сказала, я невольно признала, что действительно лучше сесть и поужинать, чем выйти из анклава вслепую, в неведомой части Лондона, не зная, как вернуться домой, и с пустыми карманами (не считая мыши). Мама никогда о таких вещах не заботилась. Если ей надо куда-то поехать – она голосует на дороге, и кто-нибудь ее подвозит. Если она хочет есть, то спрашивает у мироздания, нет ли где-нибудь лишнего кусочка – и почти наверняка кто-то, проходя мимо, остановится и предложит маме еды или пригласит к себе пообедать. Мне, скорее всего, придется наскрести хоть какую-то мелочь, прежде чем я получу от мироздания неохотное позволение купить черствую булочку и билет на автобус. И я не понимаю, в чем дело – в моей мрачной физиономии или в других людях, которым розовощекая улыбчивая женщина средних лет нравится больше угрюмой темнокожей девчонки. И оттого что я сама не знаю, в чем причина, я становлюсь еще мрачнее.

Кстати говоря, я бы почти наверняка, невзирая ни на что, вышла вслепую из анклава, просто назло Лизель и себе самой, но тут она добавила:

– Не делай глупостей. Элфи потом отвезет тебя домой. – И указала на маленькую винтовую лестницу, которая поднималась на террасу, откуда доносился неописуемо приятный запах. Походило на рисовый пудинг, которого мне страстно хотелось. Точнее, рисовым пудингом вовсе не пахло, и я никогда его особо и не любила, но в школе ела, как только выпадала возможность, потому что там он – одно из основных лакомств. Я бы охотно провела остаток жизни без рисового пудинга, но отчаянно желала того, что благоухало там, на террасе, даже если это был рисовый пудинг.

Поэтому я неохотно пошла за Лизель наверх. Лестница тянулась долго, и у меня уже устали ноги, но наконец мы вышли на маленькую террасу перед крошечной, как нора хоббита, комнаткой прямо в стене анклава. По меркам волшебного сада это была просто лачуга. Вместо двери под аркой висела занавеска, и в каморке за ней едва помещалась кровать. Ничего больше не было, кроме полукруглой полочки, на которой хватило бы места только для стакана. Не было даже лампы. На террасе, над маленьким столиком и двумя стульями, тускло светил магический шар. Водопады шумели далеко внизу, по ту сторону низкого железного ограждения, а мы находились так близко к потолку, что сквозь дымчатое стекло смутно что-то поблескивало, намекая на присутствие чар.

С каким бы пренебрежением Лизель ни смотрела на мою юрту, ее собственное жилье было довольно убого. Одевалась она шикарнее, чем жила. Но даже если ты взяла первый приз в Шоломанче,