Татьяна Апраксина - Дом Для Демиурга. Том первый

— На бутылке была этикетка с подписью винодела. Это эллонское вино.

— Какая же марка?

— "Горное сокровище".

Мио задумалась. Да, Реми отправил три бутылки "Горного сокровища", любимой марки Мио, и три бутылки алларского "Покаяния колдуньи". Перепутать обе эти марки с Изале смог бы лишь тот, кто вообще считал, что на свете есть два вида вина: красное и белое. Например, следователь Кана. Для герцогини Алларэ любое из трех обсуждаемых, разнилось с двумя другими, как небо — с морем и земной твердью. Совсем иные букеты, послевкусия…

Кто-то прилепил этикетку к заранее отравленной бутылке вина и подсунул ее в корзину? Не самое простое дело, учитывая, что этикетки клеятся весьма надежно. Или попросту заменил один кувшин на другой? Но зачем? Не проще ли было подлить отравы в уже готовое к подаче вино?

— От какого яда умерла Анна Агайрон?

— Вам лучше знать, — следователь явно пытался изобразить тонкую проницательную улыбку.

— Вы забываетесь! Я требую ответа.

— Вы ничего не можете требовать, госпожа Алларэ.

— Герцогиня Алларэ.

— Да, действительно, простите…

— Спросите моего брата, и он с легкостью объяснит вам разницу между марками вин, производимых в Алларэ и Эллоне.

— Я задам этот вопрос герцогу Алларэ на следующем допросе, — кивнул Кана, одной короткой фразой давая Мио понять, что Реми тоже арестован.

Плохо. Очень плохо. На кого теперь надеяться? Руи на севере, граф Агайрон наверняка поверил в королевские бредни и считает герцогиню отравительницей дочери.

— Так что это был за яд? Если я и так знаю ответ, то, сказав мне, вы ничего не теряете.

— Настойка чемерицы, — попался в ловушку следователь.

Чемерица… ядовитая трава, которой крестьяне травят вшей. Найти ее — проще простого, и у любого аптекаря, и во дворце тоже найдется. Хранилась она и в особняке Алларэ — да трудно было найти во всей Собране дом, где не держали на всякий случай пузырек с ядовитой не только для ползучей пакости, но и для людей настойкой. Как просто и банально, и, главное, действенно — подлить в вино сладковатую, почти безвкусную настойку…

И даже если ее найдут при обыске, всегда можно сказать, что она всегда хранится в доме на случай борьбы со вшами. След оказался остывшим. Редкий яд можно было бы попытаться вычислить. Этим средством мог воспользоваться кто угодно, хоть давешние жердь с толстушкой. В вине распознать вкус чемерицы очень сложно, а пузырька достаточно, чтобы человек за несколько часов отправился на суд к Сотворившим. Увы, оттуда не возвращались, чтобы назвать имя убийцы.

Вчерашняя сцена возымела успех. На завтрак Мио принесли топленое молоко, свежее масло и горячие булочки, а на обед — целую миску салата из свежих овощей. Повар почему-то увлекся корнями сельдерея или петрушки. Мелко нашинкованные светлые корешки оказались удивительно вкусными: сладкими, но без приторности, сочно хрустящими на зубах. Герцогиня, которая обычно помалу, увлеклась. Она собиралась опустошить миску до конца. Не нужно огорчать тюремщиков, взявшихся за ум.

Мио попыталась подняться со стула, и обнаружила, что не чувствует ног. Удивительное дело, неужели так объелась? Недаром мать и тетушки убеждали ее, что благородной девице много есть не подобает. Но после скудной тюремной пищи салат был настоящей отрадой, и потом, овощи — не пирожные: от них не полнеют.

Ресницы оттягивали вниз отяжелевшие веки. Девушка прикрыла глаза. Ей было хорошо, легко и спокойно. Все решится, все образумятся, и ее выпустят из Шенноры. Такое глупое обвинение не может продержаться долго. Следователь Кана хоть и неуч, и ничего не понимает в винах, но не глуп и весьма мил. Он поговорит с Реми и разберется, истинного убийцу найдут и накажут.

— Все будет хорошо, — сказала она вслух.

Слова звучали медленно и протяжно, словно герцогиня Алларэ выпила пять бокалов вина подряд.

Вдруг вспомнилось то, что она не вспоминала почти полгода. Первый бал в королевском дворце. Ей недавно исполнилось восемнадцать, и она страшно досадовала, что из-за смерти матери и траура пропустила прошлый ежегодный бал в честь годовщины коронации. В столице была настоящая жизнь, а еще там был Руи, Руи, которого она не видела три года, но который писал ей такие милые и забавные письма. Должно быть, он запомнил ее пятнадцатилетней девочкой с острыми локтями, слишком длинными ногами и сбивчивой походкой. А она выросла, выросла, выросла!

Герцог Гоэллон не узнал ее во взрослом бело-зеленом платье и с высокой прической, с диадемой в волосах, с тяжелыми изумрудными серьгами. Реми рассмеялся и подтолкнул сестру к старому другу, сказав — "Что, ты уже не сможешь посадить эту малявку на колени, а?".

Руи, такой невозможно взрослый, целых тридцать три года — страшно представить, целая жизнь, — внимательно заглянул в ее глаза и очень, очень нескоро ответил:

— На этот раз мне понадобится согласие дамы, а не ее родственников.

Мио улыбнулась — разумеется, а как же иначе. Ее уже не волновала пышность дворца и наряды других красоток: она видела только высокого светловолосого человека в светло-сером кафтане.

Очень кстати заиграла музыка.

— Если вы умеете танцевать, герцог… — по-взрослому улыбнулась Мио и первой подала ему руку.

Они танцевали целый вечер, только трижды Реми требовал "уступить ему даму", но с братом танцевать она уже привыкла, он заменил ей учителя танцев, и легкости, с которой она двигалась навстречу Руи, была обязана именно брату и господину, а вот герцог Гоэллон был ей почти незнаком. Она знала его едва ли не с первого года жизни, и все равно он был почти чужим — новый, неведомый, столичный Руи, одновременно серьезный и насмешливый, изящный и надежный, как крепостная стена, и уже по-новому, заново, вновь любимый именно таким, настоящим, а не призраком из памяти и девичьей грезы…

…и она танцевала, танцевала, танцевала — не уставая, не насыщаясь ни ритмом, ни пьянящей упругостью собственного тела, стремившегося лишь к одному из всех, кто был в огромном бальном зале.

Сейчас вернулось то полузабытое, невозможно и нестерпимо прекрасное ощущение скольжения по волнам музыки, полета на крыльях нот, незавершенного падения в чужие руки, — такие знакомые, такие непривычные.

"Я хочу танцевать!" — подумала Мио. Ноги ее уже слушались, она встала и закружилась по камере в танце, и ветер, невесть откуда взявшийся в Шенноре свежий морской ветер, соленый и терпкий, как дома, подхватил ее и унес в сверкающую тысячей свечей ночь.

В этом сражении у Собраны было на тысячу человек меньше, а у тамерцев — на пятнадцать тысяч больше, чем во время поражения у Смофьяла, но герцога Гоэллона подобный расклад не обескураживал. Девятитысячный перевес противника в численности господин главнокомандующий обозвал "незначительной помехой". После этого заявления половина офицеров штаба задумалась о том, не закружилась ли у него голова от успехов в сражении у Эйста. У другой половины после того же Эйста любые сумасбродства главнокомандующего вызывали только восторженное одобрение.